back-img

Неслучайно те же консервативные субъекты замечают, что популярные сегодня “женские тренинги”, обещающие истеричке наконец воспитать из неё полностью обеспечивающую себя и заслуживающую любви и счастья королеву мужских сердец, очень уж сильно напоминают психотерапию в том смысле, что как будто являются более смелым предложением того же “отмывания репутации”, которое не прикрывается “научностью”, “бережностью” и другими анальными характеристиками, указывающими на чистоту метода. И на самом деле, это различение хорошо показывает, насколько ставки на “научность” при работе с честью субъекта сами по себе оказываются глубоко ненаучны и исходят из того же источника, который распределяет “рукопожатные” и “замаранные” подходы: престиж, которым наука пока ещё обладает за достижения в совершенно других областях, пытаются притянуть в область работы с субъектом, словно научность психотерапевтической методики сама по себе указывает на её способность “хорошо отмывать грязь”. 

На анальный характер научного познания указывает именно его продукт, т.е. знание науки, которое добывается в лабораториях и экспериментах, как золото в шахте, и накапливается в энциклопедиях и справочниках, как в сундучках. Это не делает его бесполезным, но говорит о том, что здесь не в состоянии предложить при работе с субъектом ничего, кроме “накопления информации”, – суть то же складирование сокровищ, которое только по неведению можно считать синонимом “умственных способностей”, т.е. умения владеть и распоряжаться разумом, направляя его по своему усмотрению. Это положение тоже имеет свою симптоматику в жизни истеризованного субъекта и связано как с попытками “выглядеть умнее” или “ни в коем случае не говорить глупостей”, так и с жалобами на то, что “не удаётся схватить смысл сказанного”, как если бы разум истерички был слаб и не мог схватить те смыслы, которые имеют значение, а ухватывал только бесполезную ерунду, т.е. разного рода словесный мусор, что метафорически отсылает к поднятому с земли отцовскому фаллосу, утратившему ценный вид после выпадения.

В этом смысле женские тренинги задевают самые нежные части истерической мечты, обещая обретение “ценности, которая не испортится” – истеричке впаривают не имеющее отношения к проблеме её достоинства знание из древних текстов, сакральных практик и научных источников, т.е. по сути мусорное, представляя его как “отцовское”, не подлежащее порче и выпадению. Потому сегодня так распространены практики “личностного роста” и “исполнения желаний”, где истеричек учат и перевоспитывают, однако при всех звучащих здесь громких обещаниях принципиально не работают на уровне достоинства пола.

Я имею в виду, что эти тренинги временно облегчают истеризацию женщины путём обновления её болезненной фантазии о становлении Отцом, предлагая “купить чужое дерьмо”, т.е. тот самый курс, как если бы сама эта покупка уже делала их “рукопожатными”, допущенными к обмену и “присутствию в обществе приличных людей”23. По сути же, на тренинге, как и на психотерапии, “чистятся от грязи в моменте здесь и сейчас” и собирают те самые крупицы полезной информации и опыта, которые в дальнейшем образуют непроницаемый защитный барьер бессмыслицы для поддержки лица истерички. Не работать на том уровне, где располагается ядро истерического невроза, – значит не работать с ним вообще. 

Этот же барьер позволяет ускользать от работы с истерией сегодня, выставляя её атавизмом ушедшей эпохи, словно тот факт, что симптомы истерии 100 лет назад выглядели иначе, говорит о “вымирании истеричек” вслед за динозаврами, а не о том, что произошла мутация симптомов в те “летучие” и крайне заразные формы, на которые я указываю в этом материале. Т.е. сегодня с помощью науки и других подручных средств по-истерически же ускользают от оглашения этого невроза, пытаясь представить его симптомы как самостоятельные отдельные расстройства, вроде биполярки, ПА, РПП, ОКР, депрессии, неврастении, ипохондрии и т.д.

Поначалу может быть не совсем ясно, почему в отце фаллос имеет статус “достоинства”, а при выпадении на землю превращается в презренные нечистоты. Видимо, объект а – это нечто такое, что меняет свой статус в зависимости от расположения в пространстве. Собственно, поэтому размещение предметов относительно друг друга имеет ключевое значение при интерпретации – по тем же причинам, по которым в мужском мире здороваются именно правой рукой и не стоят друг к другу спиной при общении, т.е. это те негласные предписания Закона, которые организуют пространство человеческого общежития. Даже отсюда видно, что находятся они на уровне достоинства пола, а не на уровне морали.

Смена статуса фаллоса соответствует реальному положению пениса: у отца он “всегда стоит” и является символом его полноценности, но если он отрублен и валяется на земле, то принимает вид той самой мерзости, к которой не нужно приближаться и о которую как раз можно замараться, особенно если подобрать в руки. Более бытовой пример: плитка шоколада на полке супермаркета, которая согнулась и уже “не держит форму”, выглядит как “испорченная”, и хотя это та же плитка шоколада, “закон первого впечатления” сделает своё дело и мы скорее возьмём ровную. С другой стороны, если мы взяли ровную плитку и по неосторожности сломали в руках, то с большей вероятностью возьмём её с собой несмотря на дефект, поскольку помним её “былое величие”. Точно так же в тот момент, когда отец “уронил достоинство” на землю, его фаллос представляет собой что-то вроде “переходного объекта”, т.е. такую вещицу, чей статус ещё колеблется между “секретом отцовской силы” и “гнилой мерзостью”. Если в этот момент истеричка видит позор отца, т.е. схватывает взглядом его падение, то это автоматически вынуждает её24 к необходимости совершить что-то вроде “выбора всей жизни”, дать ответ: она “отвернётся” от падшего или “спасёт”, т.е. приберёт к рукам выпавшее из него в знак уважения к былой силе и в надежде его восстановить.

Именно поэтому в момент, когда она подбирает эту находку с земли и “припрятывает” в себе, как в кармане – что и делает истеричку тем самым “сундучком”, – признаки разложения постепенно проступают через её тело, поведение, речь и мысли, словно имеет место заражение от контакта с мёртвой плотью отрубленного органа. Однако его статус переходного объекта вызывает то самое смятение, которое не позволяет с падалью расстаться: истеричке кажется, что она лишится самого ценного, что у неё больше не будет этого сокровища, если сейчас она его выбросит, – в общем-то, игнорируя тот факт, что это “сокровище” с самого начала ей не принадлежало и, по сути, не нужно. Оно возможно и нужно было отцу, но раз он его потерял, значит ему и возиться с потерей – никакой выгоды из этого приобретения и его уважительного ношения в себе не извлечь. Очевидно ведь, что победивший на ринге боец желает владеть не “флюидами”, которые выпали из его соперника, – я имею в виду кровь, пот и прочее, – а “пустым телом”, оставшимся после уступки фаллоса, но поскольку есть спортивные правила, то вместо поверженного ему вручают приз. Если представить, что после боя на ринг выбежит девушка и начнёт подбирать с пола потерянные её проигравшим отцом субстанции и органы и поедать их, т.е. “помещать в себя”, то мы увидим истеризованного субъекта, который ставит себя и всех окружающих в крайне презренное и неудобное положение, но при этом требует уважать свою скорбь.

Есть и другие привычки обыденного поведения, которые указывают на имевший место “контакт с гнилью”. Такой субъект может с особым трепетом подбирать с земли упавшую еду, рыться в мусоре и нечистотах без крайней необходимости, диковинно поедать пищу, сперва съедая “некрасивые” и оставляя “наилучшие” кусочки напоследок, словно доедать их будет кто-то другой, или демонстративно обтирать тарелку хлебом и подбирать им остатки еды, называя их “самым вкусным” и т.д. Это всё метафоры “любви к мерзости” в форме ритуального обращения с презренными объектами, первым из которых был отцовский грязный фаллос.

Теперь пройдёмся по упомянутым ранее загадочным расстройствам, которые, надо заметить, настолько же вездесущи сегодня, насколько беспомощны оказываются попытки произвести их исцеление. Генезис этих расстройств, т.е. способ и причина возникновения, всегда остаётся покрыт той же дымовой завесой, которой истеричка прикрывает свои симптомы: здесь говорят о “травмирующем опыте”, о “предрасположенности”, о “склонностях характера”, об “индивидуальных особенностях” и т.д., другими словами, воспроизводят “молчание речью” в области работы с симптомами, не только не говоря ничего внятного, но и напуская тумана поверх, чтобы создать дополнительные трудности для взгляда.

Скажем, крайне распространённое сегодня биполярно-аффективное расстройство (БАР), известное как “биполярка”, даже при поверхностном рассмотрении демонстрирует признаки истерической пограничности, т.е. “мерцания” присвоенного переходного объекта между состояниями “мерзости” и “ценности”, с той лишь разницей, что здесь фазы чётко друг от друга отделены, даже если момент перехода одной в другую сложно зафиксировать.

Маниакальная фаза – это состояние “свободы от грязи”, когда характер присвоенного истеричкой объекта вновь обретает статус драгоценности, так что ей необходимо срочно со всеми поделиться им несмотря на то, что зачастую эти обмены не взаимны, т.е. у неё “не берут”. Депрессивная же, напротив, говорит о переключении объекта в состояние “гниющей падали”, будучи носителем которой истеричка чувствует необходимость “скрыться от взглядов окружающих”, а также свою недостойность для символического обмена, неуместность своих амбиций и т.д., другими словами – чувствует себя по уши в дерьме, на страже сокровищ.

Симптоматическая организация при биполярке выглядит как попытка самостоятельно справиться с той неопределённостью, которая вызывается “мерцанием” присвоенного объекта, следующим тактом вытеснения его неоднозначного характера. И похоже, это “мерцание”, отсылающее к переливам на солнце драгоценных камней и металлов, имеет место, если переходный объект был присвоен не так давно и ещё не успел разочаровать истеричку, т.е. не начал своё разложение, – например, после свежепройденной психотерапии или тренинга либо после недавно закончившихся отношений с “павшим мужчиной”. Однако рано или поздно биполярное состояние прогрессирует в депрессию, т.е. оставляет только “грязную” фазу, которая становится “всем”.

В этом смысле депрессия, как состояние общей подавленности и бессилия, является метафорой психического “расстройства желудка”, словно страдающий съел что-то омерзительное и никак не может это усвоить. Распространённость этого диагноза говорит о том, что истеризованный субъект рано или поздно обнаружит себя в состоянии “больного желудка”, поскольку присвоенное им отцовское сокровище начнёт разлагаться, вызывая эффект “несварения” в психике: презренный объект “отравляет” страдающего изнутри, придавая ему болезненный вид, словно он “поел дерьма” и теперь мучается. С переходным характером присвоенного объекта также связан феномен сопротивления при депрессии: я уже указывал в ранних материалах, что будь депрессия действительно полной апатией и отсутствием сил, то и сопротивляться лечению депрессивный пациент был бы не в силах – что, как известно, противоречит реальному положению дел и той “токсичности”, которую страдающий депрессией непроизвольно создаёт. На самом же деле депрессивный потому и сопротивляется, что в нём находятся ценности, с которыми он не может ни расстаться – ввиду того, что помнит их “былое величие”, – ни усвоить, т.к. тогда даёт о себе знать грязная сторона, что и вызывает “несварение”.

Слабость психиатрии и психотерапии в отношении депрессии не следует считать случайностью или следствием недостаточности знаний: здесь занимаются медикаментозной и терапевтической поддержкой депрессивного, т.е. анальной заботой о “сохранении личности”, тем самым удостоверяя ценность застрявшей в истеризованном субъекте мерзости и оставляя её гнить в нетронутом виде.

Есть ещё любопытный феномен, через который уловить истерическую позицию может быть даже удобнее, чем через все прочие. Я говорю о жанре порнографии, надо заметить, крайне популярном сегодня, который называется “куколд” и отдалённо напоминает мутировавшее соединение жанров “измена” и “большой член”. В этих сценах воплощается что-то вроде мечты истерички: с одной стороны её трахает “бык”, т.е. мужской субъект с большим хером, а с другой стороны находится тот самый куколд, муж-рогоносец, на глазах которого трахают его женщину, и либо получает от этого удовольствие, либо негодует, но ничего сделать не может. 

Поначалу кажется, что позор претерпевает только муж-рогоносец, т.к. он находится не в позиции вуайериста, который “властвует взглядом”, а в статусе сидящей рядом “кучи дерьма”, которая не владеет ситуацией, т.е. его взгляд “опущен”. Однако он помещён в положение безвольной “мерзости” только для отвлечения внимания от того, что в действительности происходит на другой стороне сцены.

Трахающий “бык” был куплен и вызван, как мужская проститутка, либо иным образом втянут истеричкой в качестве “системы жизнеобеспечения большого хера”: у него есть орган, но нет фаллоса и сопутствующей ему власти, и, хотя поначалу может казаться, что он господствует над сценой, на самом деле ему эту власть “выделили”, как чиновнику при назначении на должность. Даже если обыгрывается момент, когда он истеричку “соблазняет на неверность”, – что невозможно без её позволения быть соблазнённой, – само истерическое стремление изменой в первую очередь опозорить своего избранника говорит о том, что власть “быка” над опущенным мужем-рогоносцем с самого начала ему делегирована той, кто его назначил на эту роль.

Истеричка же здесь, как и в прочих так же сконструированных ситуациях, видит себя тем самым господином: она купила большой фаллос вместе с его придатком в виде тела – это как раз причина, по которой “быка” называют “быком”, т.е. он здесь участвует только как носитель органа, – чтобы продемонстрировать своему “муженьку” силу своей власти и тем самым унизить его именно по-мужски. И даже в этом случае истеричка не обретает фаллос, которым могла бы пенетрировать, но получает наслаждение, замарывая своей “грязью” и мужа-куколда, и “быка”, которые представляют здесь два подвида раба: раб-оплодотворитель, живая секс-игрушка, и пресмыкающийся раб, удостоверяющий власть истерички своей опущенностью.

Власть истерички достигается за счёт того, что оба мужских субъекта здесь “в дерьме”, т.е. фаллоса ни у кого нет, потому эта сцена и наполнена именно мужским гомосексуальным наслаждением, а не женским, – истеричка здесь никому не отдаётся, но создаёт условия, в которых ни один фаллос не может ей угрожать, т.к. она сама определяет полномочия мужских субъектов и степень их мужественности. В этом смысле между женскими фантазиями об изнасиловании, когда властный мужчина грубо берёт её, чтобы она почувствовала себя “объектом”, и куколдизмом, где истеричка имеет всех, пропасть пролегает именно на уровне наслаждения. Измена истерички не является женским жестом “выбора нового фаллоса”, но, напротив, создаёт ситуацию, при которой фаллоса не может быть ни у кого: в таком количестве грязи он просто не встанет, т.к. мужское желание “съёживается”, как и орган, отказываясь от претензий на обладание. 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16