back-img

Это ещё раз подтверждает, что исходящая от истерички угроза не фаллическая, а анальная – она угрожает не пенетрацией, а “умением замарать”, что и является сутью “культуры отмены”. Это соответствует реальному положению дел: для “отмены” очередного маскулинного актёра или продюсера истеричке в первую очередь приходится выставить себя в самом неприглядном виде, – жертвой изнасилования, домогательств и тому подобных превышений “мужских полномочий”, – таким образом, что она не только сама оказывается опозоренной, но и утаскивает с собой того, кого она решила наказать за самонадеянность. 

С этим связан ещё один любопытный симптом: особая страсть истерички к разного рода “заговорам и интригам”, т.е. к организации попыток выставить “угрожающих” ей мужских субъектов в неприглядном свете, искусно “замарать” их, организуя всё так, словно они “пали под ударами судьбы за свою несносность”. При той же отмене чаще всего сначала заявляет об инциденте только одна девушка, и только в том случае, если ситуация получает общественный резонанс, к ней внезапно подключаются новые пострадавшие, так что все вместе организуют своего рода “безликую стихию”, которая обрушивается на отменённого, чтобы он почти буквально “утонул в дерьме”. Это также говорит о том, что присоединившиеся почуяли, что здесь носимую ими “грязь” можно преподнести в качестве сокровища и как будто что-то выиграть.

Арсенал для “отмены”, как ни странно, по преимуществу создаётся в двух областях размещения истерической педагогики – это современный университет и психотерапия. Психотерапия является сегодня хотя и не самой авангардной средой обитания истерички, но одним из привилегированных мест её образования: только здесь она учится “отменять” в той же манере, в которой психотерапевт постоянно замарывает клиента под влиянием контрпереноса. На самом деле жалобы на контрперенос потому и возникают, что психотерапевт вынужден постоянно применять в отношении истеризованных пациентов, – в которых он всегда видит “шизоида”, “психопатический тип личности”, “параноика”, “мазохиста”, “нарцисса”, т.е. замещает истерию любыми другими наименованиями, только бы не признаваться, с чем он имеет дело, – тот самый жест “запрета на женщин”, чтобы держать их в узде, т.е. чтобы защититься от опасности “перехвата инициативы”, при которой истеричка может сама “отменить” терапевта.

С этой точки зрения гораздо более прогрессивной  является область политического активизма: здесь жест истерической отмены доходит до таких высот развития, что вместо попыток “сохранить честь” или отмыть грязный фаллос, его используют по назначению – чтобы замарать “токсичную” власть, которая всё ещё “воображает себя господином”, не желая слышать, что она смешна и все её инициативы глупы и никем не востребованы. Пограничность истерички вызывает не только популярное сегодня стремление “отменить границы”, ставшее лозунгом любого начинания, но и оказывается более тонкой организацией её ограниченности, запутанности между мужским и женским, которая вынуждает истеричку идти на крайние меры “отмены пола”, чтобы высвободиться из этого тупика, в котором бессилие производится в планетарных масштабах через жест “всеобщего перевоспитания”.

Совершенно не случаен тот вид политического активизма, который сложился в университетах самых прогрессивных мест планеты: “левая” социально-критическая повестка, поддерживающая как феминизм в его уравнительном запале, так и гендерные исследования с уклоном в небинарность субъектов и их справедливое равенство в правах, имея в виду освобождение от “тирании пола” под предлогом того, что он является социальным конструктом в особо легкомысленном понимании этого термина – словно “пол” как “гендер” является чем-то таким, что можно “перевоспитать” в истерической манере, расширив ассортимент выбора в этом вопросе. Аналогичная запутанность во времена Фрейда находилась в области сексуальности – эта сфера неслучайно стала рабочей средой психоанализа.

Нотки истерического освобождения от тирании Закона также можно встретить на просторах психотерапии, где хорошим тоном является мнение, согласно которому “все подходы хороши для своих ситуаций”, а фигуры вроде Фрейда и Лакана отдают “токсичностью взглядов”, словно их версия психоанализа претендует на истину в последней инстанции, которая, как теперь должно быть понятно, потому так нестерпима, что угрожает “схватить” истеричку. Если аналитик высказывается без предварительных извинений и не заканчивает речь указанием на то, что “каждый свободен выбирать на свой вкус”, словно он пророк свободного рынка, то такая речь уже рискует вызвать на себя оскорблённую реакцию. Потому фрейдо-лакановский анализ встречает в этой среде особого рода цензуру, которая представляет его чем-то вроде “личного мнения особо нарциссических лиц”, таким образом ускользая от настоятельности аналитических положений.

В этом опять же пограничность истерической позиции: под видом всеобщего равенства и отсутствия цензуры имеют место ещё более тонкие способы цензурирования, затыкание рта тем, кто может представить иное описание истеризации, не согласующееся с картинкой освобождения и равенства, что и создаёт эту особую атмосферу “беззакония”, в которой пребывает истеричка, когда её симптомы достигают уровня агорафобии, – словно облит дерьмом теперь может быть каждый, кто не занят постоянным самооправданием. Так сегодня функционирует и власть – как истерическое “молчание речью”, т.е. как негласный запрет на оглашение наслаждения – потому даже те, кто с властью категорически не согласен, зачастую на уровне этого “молчания” с ней заодно.

Истерическая логика отмены ввиду отсутствия чётких ориентиров, которые могут быть восприняты как “ограничивающие установки”, является чем-то вроде “водоворота грязи”, для которого все одинаково равны, но не как для Закона, а как для произвола – в том смысле, что от “отмены” не защищён никто. Особенно это видно, когда истеричка становится жертвой собственных инициатив: её попытки “отменить” сами являются таким жестом, который заслуживает такой же “отмены” – как это иногда происходит в тех случаях, когда находятся доказательства клеветы в адрес отменяемого актёра, так что вскрывается грязная изнанка и первых жалоб, и особенно тех, кто решил к этим жалобам присоединиться на волне всеобщего возмущения, что вызывает обратную реакцию. Вот эта бесконечная череда замарываний является той средой, которую истеричка организует вокруг себя, в том числе в рамках отдельной семьи. 

В этом смысле истерическое желание и производимое им гомосексуальное наслаждение являются тем самым потоком, о котором сегодня очень модно рассуждать, а точнее – бесконечной революцией мнений, социальных институтов, личности и т.д., которая обладает особой зависимостью от предмета своей критики, т.е. от тех самых “консервативных ценностей”, на которые не устаёт нападать. Надо заметить, что даже в этом сравнительно небольшом перечне истерических симптомов личного и социального уровня видно, что несмотря на слабость Закона, которую истеричка очень точно фиксирует, ничто не говорит о том, что Закон собирается самоупраздниться и привести человечество к концу культуры. Напротив, по всей видимости, это истощение Закона будет длиться бесконечно, как и истерические попытки ускорить его истощение, т.е. поскорее прожить до конца эту ситуацию слабости, чтобы за её горизонтом наконец показались новые перспективы. Разрушение Закона, с одной стороны, и истерическая реакция, с другой, являются чем-то вроде поддерживающих друг друга элементов, которые именно по причине своего постоянного противостояния и взаимной критики будут оставаться на своих местах бесконечно долго, при этом не уставая предрекать друг другу скорейший конец.

Потому, чтобы внести в эту ситуацию подобие перемен, имеет смысл обратиться к тому элементу, который по факту своего устройства не вписан ни в революционную, ни в реставрационную перспективы – к желанию и фигуре психоаналитика.

Пожалуй, я здесь выскажусь за невероятную удачу самого факта образования анализа, поскольку эта производная истерического желания, – в том, что Фрейд начинает свой путь аналитика с изучения истерии, не следует видеть случайность, – которая, скажем так, сама является чем-то выпадающим за пределы всего происходящего в области социального, в том числе борьбы реставрации с революцией, словно выпадает с другой от них стороны. Аналитик в лице того же Фрейда мог случиться только благодаря истеричке – точно так же как аутист мог появиться только в определённый период тотальной истеризации общества, – и, похоже, является своего рода “воплощённой мечтой” истерички, её фаллосом, правда в очень особенном смысле.

Здесь важно напомнить о том, как анализ образовывался – через “выпадение” Фрейда за границы медицины, однако это выпадение не является ни одним из перечисленных ранее “падений”, хотя задействует ту же слабость Закона и последствия его размывания. Пожалуй, наилучшим образом жест Фрейда характеризуется фразой “отход в сторону” – в том же смысле, в котором до этого шла речь о способности “придержать удар”. Именно эта операция лежит в основании абстиненции, т.е. способности заметить, что истеричка обращается не к аналитику, а к тому, за кого она его принимает – тем самым, не становясь на место того, кого она может подчинить и перевоспитать. Т.е. сформированный аналитик является таким субъектом, который задействует не истерическое ускользание, а внешне похожий, но совершенно противоположный жест: аналитик не ставит себя на место другого, поскольку это место сопряжено с позором, но не мешает другому поставить на своё место своего Другого и говорить с ним. Аналитик заранее угадывает, что “недостойность” исходит не от него, т.е. что истеричка говорит сама с собой, но этот разговор возможен только в том случае, когда перед ней будет сидеть аналитик. 

В этом смысле аналитик оказывается, скажем так, выгодоприобретателем всех чаяний истерички, если при этом вычесть из них мечту “быть Отцом”, который владеет и распоряжается без оглядки на вину. При этом что-то от господина в аналитике имеется – и это любопытный момент, отвечающий за престижность его положения и практики. Поскольку власть сегодня является областью обитания истерички, причём по обе стороны баррикад, то оказывается дискредитирована, как и любая область отношений раба и господина. В этом смысле уникальность позиции аналитика и его жеста “отхода в сторону” заключается как раз в том, что он достигает своего рода побед в борьбе господина и раба просто по факту невступления в неё. Иначе говоря, там, где истеричка будет вынуждена до последнего добиваться власти, предполагая, что только это место даст ей неоспоримую репутацию, т.е. такого рода ценность, которая никогда не испортится, аналитик уже имеет нечто вроде “престижа”, который избавляет его от нужды вступать в бессмысленную схватку за нечистоты.

На дискредитированность власти сегодня указывает буквально всё, причём в той же манере, в которой устроены истерические симптомы: власть занимается имитацией обладания властью, раз за разом обнаруживая свою неспособность “держать лицо”. Т.е. когда истеричка сегодня занимается “поддержкой достоинства”, она смотрит в кривое зеркало, где на другой стороне зазеркалья точно такой же жест и так же неудачно пытается произвести чиновник. 

Но, конечно, сильнее всего на качество любой власти – и это никогда не зависит от конкретных субъектов и их должностей, – указывает невыносимость, с которой она встречает пародии на саму себя. Не секрет, что роль шутов и артистов на протяжении всего времени сводилась к “отвлечению взгляда”25, и в этом смысле искусство исполняет очень нужную самой власти функцию. Поскольку поддерживать достоинство этой самой власти – занятие крайне трудное и неудобное именно в том смысле, что все взгляды обращены туда, то отвлечение взгляда на искусство задействуется самой властью как переключатель, который позволяет хотя бы на время “перевести дух”, поскольку постоянно поддерживать достойный вид под взглядом Другого так же невозможно, как бесконечно заниматься сексом – рано или поздно фаллос дойдёт до точки, разрядится и упадёт, принимая форму “сломанной шоколадки”. Т.е. важность хлеба и зрелищ не является результатом сговора, но, как и всё прочее, отражает устройство ситуации и субъекта. 

Потому ужесточение цензуры и постоянные нападения на сферу “шоу-бизнеса и искусства”, т.е. на тех, кто взгляд “народа” умело на себя переключает, и есть главный признак стагнации власти. Если чиновник не понимает, что его передёргивания и злоупотребления потому и становятся так невыносимы, что он своими действиями привлекает к себе слишком много внимания, то постепенно власть становится объектом презрения, поскольку, будучи неспособной всё время “держать лицо”, начинает слишком часто представать перед условным народом в дурном виде, как та самая шоколадка, которую уже не желают, но могут взять с собой только в дань памяти о “былом величии”. В этом смысле власть “берёт взаймы” слишком много уважения у тех, кто видит и терпит её неудачи, и вместо того, чтобы облегчить своё положение, пытается полностью замкнуть “взгляд народа” на себе, что и является жестом крайне неудачным, которым власть подрывает себя сама. 

Потому власть может видеть угрозу в пародиях на себя только в том случае, если сама становится пародией на власть, вследствие чего пытается отделаться от этого сходства, причинив различие через “силу влияния”, т.е. воспроизводит рабский по сути жест, а не господский – что ярче всего и показывает отсутствие даже намёка на отцовскую власть, но не отменяет административную. К этому пункту и сводятся претензии “прогрессивной” части общества, которая считает, что администраторы не должны брать на себя слишком много и принимать решения так, словно они “воплощение Отца” или его представители. И реакция истерички на политику такая же чуткая: стоит только власти заиграться в “отцовство”, как “прогрессивная” часть общества обращается в бегство, почуяв падаль.

Слабость власти – это проблема уровня смерти Бога и обладания полом, поскольку запрос на эти вещи стал ещё сильнее, а вот заместить их нечем, так что одинаково неудачны оказываются как реставрирующие, так и упраздняющие их жесты. По этой же причине престиж аналитика с властью никак не связан. Если посмотреть на образование первого аналитика, то видно, что престиж Фрейда и анализа в целом образовывался не путём продвижения по карьерной лестнице врача, но и не через постоянную критику медицины за её недееспособность в области работы с субъектом. Фрейд именно что “отходит в сторону”, с каждой публикацией уходя всё дальше от медицины в том смысле, чтобы не пользоваться взглядом на симптомы, который там предлагается. У Ницше в критикующем немецкое образование тексте есть интересные строки: он сетует, что для гения в этой системе нет возможности появиться, поскольку она воспитывает посредственность. Однако, похоже, что само по себе существование истерии создаёт условия, способствующие появлению субъекта аналитического желания, который сможет догадаться, что здесь “не всё сходится”, но при этом не бросится совершать революцию, а подобно тому, как Фрейд создавал психоаналитический метод, задействует перебор доступного ему знания, чтобы проверить его на способность подействовать на истеричку.

Аккуратный перебор вариантов, среди которых будут как реставрационные, так и революционные инициативы, рано или поздно может привести такого субъекта к тому, что сделало возможным образование анализа как такового – к жесту постепенного “отхода в сторону”, который необходим как минимум для того, чтобы работать с уже имеющимися неудачными инициативами и анализировать причины их провала. Становление аналитиком не заповедано, как рождение мужчиной или женщиной не означает автоматическое обретение достоинство пола, – здесь требуется последовательность в работе желания. Учуять слабость существующих инициатив, на мой взгляд, можно только при условии длительного контакта с истерическим субъектом ещё до стерилизованных условий кабинетной практики. По всей видимости, у Фрейда такой опыт был: в его отходе от медицины заметно заведомое понимание слабости этих “рукопожатных” методов в отношении истерического невроза, которое, судя по всему, сформировалось ещё до того, как появился валидный опыт работы с истеричками. 

Предположу, что за появление на свет аналитика отвечает именно “женская часть” истерички: в этом смысле аналитик является её фаллосом, единственным, кому истеричка может доверить “поработать” над ней, и только в том случае, если у аналитика имеется престиж, о котором речь пойдёт далее. Так, анализ истерички представляет собой что-то вроде одновременного принятия родов и лишения девственности, поскольку она не только носит в себе грязный объект, но и сопротивляется его извлечению.

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16