back-img

На мой взгляд, именно способность к перебору, т.е. к последовательной теоретической проверке имеющегося знания, постепенно наделяет аналитика престижем, отсылающим к Отцу как законодателю, который “держится на ногах” – он потому и не падает, что не торопится сделать фаллос из мусора, который предлагается в качестве “рукопожатных решений”. И тем не менее соблазн отцовской позиции аналитику тоже чужд, поскольку попытка её занять как раз и находится в центре истерической драмы, т.е. привела к развитию всего того, с чем теперь аналитику приходится работать в кабинете и на публике. Аналитик, как и истеричка, оказывается фигурой “вне Закона”, однако разница заключается в том, что эта внезаконность совершенно другой природы, поскольку если истеричка выпадает на место истины, то аналитик выпадает на место знания. Я не буду говорить о “транссексуальности” в том виде, в котором о ней сегодня говорят аналитики – есть здесь что-то такое, что смущает своей поспешностью и накалом ожиданий. 

Пусть это будет расположение за пределами стандартных координат полового достоинства, которое ещё предстоит определить – в том числе по причине того, что эта область всё время смещается вслед за поступью планетарной истеризации. В этой связи аналитик оказывается тем самым “господином”, которым истеричка управляет, но смещённым образом: он вынужден следовать за развитием её симптомов, анализируя новые и новые витки вытеснения, чтобы оставаться собой и занимать своё место. В противном случае не происходит того, что я назвал “образованием” аналитика, т.е. его вхождение в область аналитического желания и пребывание там. Сегодня можно наблюдать очередной виток трудностей у тех, кто пытается этому желанию причаститься, и о двух основных видах такого торможения, затрудняющего операцию аналитического перебора, я буду говорить ниже – после того, как выскажу несколько соображений касательно природы аналитического престижа. 

По-видимому, аналитик в области престижа частично наследует экзорцисту – фигуре, которая тоже является “отбросом” производства духовной жизни, т.е. чем-то таким, на что традиционное общество не было специально заточено, но при этом периодически нуждалось в его наличии. Экзорцист – странное существо, своего рода “секретный агент” церкви, чей статус напрямую не связан с практиками распределения церковной власти и умением вести паству, но исходит из такой области, куда обычный церковный работник никогда не сунется.

Практика экзорцизма уходит корнями в очень глубокую древность, пожалуй, она даже старше истории с очищением стада свиней, которая неплохо иллюстрирует характер проблем, с которыми к экзорцисту обращались за помощью. Как правило, “одержимость демонами” из источников прошлого является чем-то вроде метафоры психического расстройства в том же смысле, в котором о них говорит анализ – как невротическая одержимость, которая в постхристианском мире приобрела массовый характер. Экзорцист достоин внимания уже потому, что в отличие от своих официальных коллег не занимается оправданием зла, а работает напрямую с фактом его наличия в людях, при этом не изгоняя страдающих подальше от нормальных людей, а, наоборот, возвращая им человеческий вид. Полагаю, указания на “животное поведение” одержимых демонами имеет смысл прочитывать именно как “потерю человеческого достоинства” в том же смысле потери чести, о котором я говорю в этом материале – потому одержимые кричат, кусают, рвут, ходят под себя и неестественно изгибаются. 

Видимо, такого рода отклонения в эпоху, когда последствия смерти Бога ещё не проступали столь явно, могли иметь особенно болезненные проявления. Я не имею в виду, что невроз как культурное явление существует от сотворения мира и нужно откапывать его древние формы, – это феномен современности. Однако его “аналоги” имели место и ранее – неслучайно Фрейд разбирает случай одержимости дьяволом, который при всей своей голливудской отрывочности всё же на что-то схожее с современным неврозом намекает. 

Безусловно, анализ нельзя считать буквальным продолжением экзорцизма, но определённое соположение есть. Я имею в виду, что официальная церковь работает с моралью, каждый раз “очищая совесть” прихожан, но при этом всё время оправдывая её наличие несмотря на очевидно “дурной” характер этого образования, – раз уж её всё время нужно чистить, очевидно, что она с самого начала представляет собой нечто “грязное”, – тогда как экзорцист напрямую работает с той областью душевной жизни, от которой “дурная совесть” служит защитой. Что характерно, экзорцист может занимать официальную должность в той же церкви, т.е. род занятий не исключает его из символического поля, но при этом личный престиж таких людей завязан исключительно на области работы с симптомами и нигде больше не может быть востребован. Экзорцист, как и аналитик – это своего рода “отброс по роду специализации”, т.е. его “пограничность” является не симптомом, а условием отправления желания. 

Возвращаясь к сравнению с истеричкой: для неё истощение Закона невыносимо и потому она жаждет упразднять, чтобы таким образом доказать свою “неподсудность” и “взять ситуацию в свои руки”, и именно здесь обнаруживает свою нехватку, когда оказывается в очередном психотическом эпизоде – в общем-то, как и власть. Т.е. она становится на место позора, чтобы его исправить, и тем самым, разумеется, сама претерпевает позор и оказывается неспособной хоть что-то изменить из этого места. Аналитик, не менее осведомлённый о слабости Закона, представляет собой “наёмника”, который пользуется теми же слабостями, не пытаясь их упразднить, а производя из их ослабленного состояния аналитический инструмент. Т.е. там, где истеричка вынуждена настаивать на симптоме, как на истине слабости Закона, аналитик способен симптом “переработать”, частично выводя его таким образом за пределы как Закона, так и истерической реакции – на уровень своего знания.

Отсюда следует два положения, которые необходимо озвучить – не знаю, озвучивал ли их уже кто-то. 

Первое: такое размещение анализа в пространстве заставляет причастных желанию аналитика, вроде Фрейда и Лакана, очень принципиально обозначать то, что анализ не является метатеорией, т.е. нависающим над полем символического “знанием Отца”, от которого следует ждать самых смелых перемен и самых революционных решений. На самом деле, уже здесь слышно, что такого рода ожидания явно отдают истерическими нотками – потому анализ, выпадающий из области обещающих революцию знаний, и есть своего рода “изменения без революции”: престиж анализа потому и не нужно подтверждать обещаниями социальной пользы и другой “полезной работой”, что обладание им говорит само за себя через позицию “отброса”. 

Потому одним из следствий желания аналитика является тот подмечаемый многими факт, что аналитик “не работает” – в том смысле, что он не вынужден обосновывать ценность инвестиций в свою деятельность по той причине, что его позиция сама по себе представляет собой такого рода “сокровище”, которое не только не поддаётся воспроизводству, но, напротив, может в любой момент полностью исчезнуть, поскольку его системное производство невозможно организовать, т.к. он всегда появляется только через самоисключение из самой системы производства знаний.

И второе: такая “природа” желания аналитика не предоставляет опоры для организации аналитического сообщества, поскольку ни его образование, ни практика, ни публичная позиция не несут в себе ничего, что могло бы предполагать объединение по типу ремесленного цеха или сообщества специалистов, которое производило бы свою продукцию и имело свой профсоюз – что не мешает предпринимать попытки к их созданию, начиная с Фрейда. На мой взгляд, Фрейд дал жизнь сообществу ровно постольку, поскольку думал, что создаёт науку, которой необходимо воспроизводить специалистов и передавать накопленные знания – что, разумеется, не так, и ниже я вернусь к этому.

Непрекращающиеся попытки “объединить аналитиков” говорят о том, что желание аналитика само по себе остаётся всё ещё неясным элементом, поскольку эти объединения уже давно доказали непригодность даже для того, чтобы находиться в близости к аналитику – изгнание Лакана показательно, – не говоря о том, чтобы создавать условия для развития анализа. Как показывает опыт, “сообщество последователей” может лишь переприсвоить оставшееся от крупного аналитика знание, чтобы ускорить его разложение.

Если условием успешного анализа является способность аналитика не делать такой уступки, которая могла бы намекать на “готовность упасть” перед истеричкой, то в случае “союза специалистов” выдерживание этой планки просто невозможно, т.к. на сегодняшний день условием существования любого объединения как раз и является возможность пойти на уступку власти или активистам, чтобы не попасть под “отмену”. Т.е. дело анализа только потому и живо, что на его основе нельзя организовать очередной клуб по интересам с членскими взносами и политической позицией, вынуждающей его участников уступать актуальной повестке ради сохранения своей организации. 

Невозможность оформления верного аналитическому желанию сообщества связана не только с особенностями устройства современности, но и с тем, что само желание аналитика не предоставляет для образования группы никакой подоплёки – т.е. то, что я назвал выше “образованием аналитика”, всякий раз происходит скорее через рассогласование с местом в любых группах и объединениях. Желающий практиковать аналитик должен быть не равен тому месту, которое он создаёт своей речью, и этого будет достаточно – по аналогии с экзорцистом, который занимает должность в церковной иерархии, и потому не испытывает нужды создавать особое сообщество под своё дело. Кроме того, есть ещё важное условие его образования, которое я называю “невежеством аналитика” – и оно также не предполагает, что аналитику для отправления своего желания нужно находиться среди своих. Скорее наоборот.

Принципиальное невежество аналитика должно заключаться в том, что до сути и смысла всех используемых Фрейдом, Лаканом или другими крупными аналитиками понятий он должен доходить сам, слишком не полагаясь на авторитет тех, кем они представлены, и кроме того, догадываться до невысказанного ими. Невежество является главным условием образования нового аналитика и отвечает за обретение того самого престижа, без которого желание аналитика не будет ему доступно даже в том случае, если он является, скажем так, блестящим носителем психоаналитического знания, хранящим в своих сундучках все высказанные крупными аналитиками положения и задор их начинания. 

Престиж аналитика потому завязан на невежестве, что даже буквальное построчное переписывание или пересказывание материалов того же Фрейда или Лакана не открывает проход к желанию аналитика – и речь не идёт о том, что такие усилия по своей природе “недостаточно чисты”, словно происходит нечто вроде кражи. Дело в том, что “калорийность” аналитического знания связана исключительно с тем, что оно очень быстро устаревает, потому весь имеющийся корпус текстов не является методичкой, хорошее знание которой могло бы дать твёрдую опору для аналитического высказывания и ведения практики. 

Пример с понятием “бессознательное” показателен: после Фрейда это означающее разлетелось в самые разные теории, так что его живой аналитический смысл затёрся донельзя, и, говоря сегодня “бессознательное”, уже как будто не говорят ничего такого, что следовало бы принимать в расчёт. Сама манера, в которой ныне наперебой ищут бессознательное во снах, оговорках и описках очень точно определяется как пародия на психоанализ – это что-то вроде “поиска глубинного смысла”, который сопровождает насмешливо-ироничное хихиканье в том же виде, в котором Ницше описывает поведение последних людей: они повторяют высказанную истину и “моргают”, зубоскально подмигивают друг другу, намекая, что эта истина уже обезврежена и её можно спокойно болтать. 

Другой пример такой затёртости – императив Лакана “не знать”, под которым подразумевается занятие аналитиком позиции, где он не имеет заранее заготовленных аналитических инструментов для работы с расстройствами, но в ходе работы изобретает инструментарий под каждого конкретного анализанта, тем самым удовлетворяя индивидуальности его случая.

Сегодня эта этика незнания тоже стала скабрезной притчей во языцех, что приводит к довольно парадоксальной ситуации: вычитывающие её из Лакана совершенно точно знают, что они должны “не знать” – и поэтому заложенный смысл полностью дезавуируется, т.к. императив становится главным лозунгом заботы о нуждающихся, словно “рукопожатность” аналитика теперь зависит от того, насколько далеко он готов зайти в признании “ограниченности своих знаний”, что для анализа в корне не характерно. Такие аналитики вынужденно занимают позицию евангельских фарисеев, которые причастны букве Писания и могут наизусть цитировать стихи, соревнуясь, кто из них самоотверженнее не знает, но не причастны его духу, поскольку не прошли через процедуру, которая лежит в основании образования как анализа, так и первого аналитика.

Выскажу обратное: аналитик как раз таки должен знать – и сегодня более, чем когда-либо, в связи с исчерпанием этики лакановского незнания, аналитику следует знать, и при этом знать “невежественно”, т.е. доходить до смысла почерпнутых в аналитических и других материалах представлений только путём их “перебора” в собственной теоретической практике, не доверяя “рукопожатности” их источника, т.к. при Фрейде или Лакане эти концепты дышали другим воздухом и были адресованы другой политической повестке, – как минимум, другой степени развития истерической симптоматики. Этот жест также противоположен истерическому: если истеричка подбирает именно “падаль”, исчерпавшее себя и бесполезное знание, которое она будет возвращать на пьедестал ценой своей вменяемости, то аналитик перебирает лежащую перед ним мерзость, чтобы найти то, что ещё дышит.

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16