back-img

Раздвоению этому следует причинить такого рода аналитическое перевёртывание, которое позволило бы увидеть его “сбоку” и заметить, что стремление искать решение вопроса сексуальности на мужской стороне, т.е. захваченность истерички мужским, уже само по себе является уклонением от женской позиции, в которой “потеря чести” никогда не является синонимом того позора, на который обречён изнасилованный мужчина. Я имею в виду, что взятая не по своей воле женщина, безусловно, претерпевает опыт разной степени травматичности, однако никогда при этом не лишается того, что делает её, собственно, женщиной. Мужчина же в аналогичной ситуации своей позиции в символическом лишается, поэтому возня с честью имеет для мужского субъекта такое большое значение – тюремные сообщества в этом смысле являются самым наглядным примером. 

В этой перспективе предпринимаемые истеричкой жесты как на уровне “борьбы за права”, так и на уровне “совести” говорят скорее о том, что здесь происходит забвение женского. Т.е. вопреки повестке, кричащей о “феминизации” общества и всё большему расползанию его основ, под которым и подразумевается борьба с Законом и “патриархальными традициями”, следует отметить, что угнетение в данном случае принимает новые формы – поскольку те, кто может по праву занимать женскую позицию, отказываются от неё в угоду следованию мужскому образцу. Именно такого уровня противоречия заложены в эпохе, которую принято называть “постмодерном” – что, мягко говоря, не совпадает с тем, как эту эпоху сегодня привыкли мыслить.

Я хочу сказать, что сегодня под видом борьбы за права женщин мы имеем дело с ещё более тонкой формой угнетения женского – со стороны субъектов женского пола, – одновременно происходящей прямо под носом, на поверхности, но, возможно, не слишком заметной без инъекции психоанализа. Вообще, сам факт смыслового сращения “женского” и “угнетённого” на ниве феминизма указывает не на добытую потом и кровью истину разоблачения патриархальной идеологии, а на отступление с женских позиций – поскольку такой взгляд на женское можно ожидать только от субъекта мужской чести, для которого “женское” равно “опозоренному”.

Пожалуй, лучше всего этот взгляд иллюстрирует эффект, который упоминал Фрейд и, как ни странно, Ницше – “презрение к бабёнкам”. Это особое чувство отвращения к “женскому”, характерное для субъектов любого пола в очень юном возрасте, когда разного рода “телячьи нежности” и естественные отправления организма, вроде слюны или мочи, вызывают то самое желание “держаться подальше, чтобы не замараться” – и, соответственно, “замаранность”, например контакт с чужой слюной, говорит о потере чести. Описанный здесь опыт знаком каждому с той или иной стороны, поскольку “жестокость” детского сообщества в этом вопросе не позволяет никому остаться безучастным. “Женское” не является угнетённым просто потому, что иначе расположено в символическом – в том же смысле, в котором изнасилование не влечёт для женщины “потерю себя”, т.е. утрату своей сущности, в отличие от мужчины, который остаётся субъектом мужского пола, но теряет символическое достоинство, тот самый “фаллос”. Однако положение истерички сильно осложняется как раз тем, что “женское” её не интересует – её почему-то тянет на мужскую сторону. 

Именно здесь следует искать истоки истерической зависти к обладанию мужским достоинством, т.е. тем, что защищает от позора и делает по преимуществу субъектом, который способен “владеть и распоряжаться”. У Фрейда уже была такая идея – “зависть к пенису”, с той лишь разницей, что в данном случае эту зависть нельзя понимать буквально: пенис как орган здесь только отсылает к тому самому “достоинству”, а не является единственным способом им обладать. Подтверждением этому служит положение женщины в браке, чей статус после рождения ребёнка мгновенно поднимается до уровня обладания тем самым “достоинством”, которое заставляет относиться к ней иначе – ребёнок выполняет функцию “фаллоса женщины”, и, что примечательно, такие “полноценные” женские субъекты также нередко становятся объектом зависти истерички.

Удивительно, но именно “женский” путь обретения достоинства для истерички оказывается закрыт, хотя, казалось бы, все “права” у неё есть – напротив, здесь и начинается её “борьба за свободу” в стиле чайлдфри или феминистского активизма, поскольку таким образом она пытается “вырвать” себе уважение, как если бы фаллосом она уже обладала, но при этом окружающие с ним не считались. Что подтверждает уже высказанную здесь догадку о том, что утрата женской позиции вынуждает истеричку занять своё место в мужской борьбе за признание, образуя политические движения, самым влиятельным из которых является, безусловно, феминизм. Именно это направление постоянно говорит с нами о “мужских привилегиях”, пытаясь на разные лады объяснить, почему же мужское желание более предпочтительно и как это несправедливо, – на самом деле, делая каждый раз крайне неудачные заходы через “силу”, “социальное положение” и “мужской сговор”, – что и выдаёт “зависть к пенису” в указанном выше смысле, которая не является проблемой для женщины, т.к. разрешается деторождением, но является проблемой для истерички, как “женщины с мужской честью”, которая не может этому причаститься и вынуждена соревноваться с мужчинами “на равных”.

Одно из наиболее важных в свете сказанного выше наблюдений, которое я опять же мог не встретить у других исследователей по своему невежеству, заключается в том, что нахождение истерички на мужской стороне производит ситуацию “господина и раба”. По верному замечанию Лакана, эта ситуация не содержала бы в себе никакой проблемы, если бы господин и раб были разного пола – противоречия между мужским и женским, как известно, не являются не снимаемыми. Однако суть борьбы господина и раба заключается в том, что это субъекты “мужской сексуации”, т.е. меряются они именно мужскими достоинствами, независимо от пола. Для находящейся в этой ситуации истерички нормальные сексуальные отношения становятся невозможны3, поскольку она либо панически бежит от более “властного” мужчины, чтобы избежать “гомосексуального изнасилования” с его стороны, либо стремится занять позицию господина в отношениях с мужчиной такого “типа”, который сам испытывает трудности в любовных делах, т.е. с одержимым неврозом навязчивости. 

В первом случае результатом становится та самая “травма”, о которой истерички сообщали Фрейду, во втором же начинается “перевоспитание” того, кто “не в состоянии быть мужчиной”. Для анализа небезразлично, что аналогичные последствия есть у неправильной работы с переносом: истеричка либо уходит из анализа, потому что её “не слышат”, т.е. аналитик слишком напирает на место Отца и становится таким же глухим к возвещаемой ею истине, либо истеричке удаётся аналитика соблазнить, и тогда своим уходом она “марает” специалиста, ставит на нем метку “неполноценности”.

Возвращаясь к мысли о связи истерии и гомосексуальности, следует теперь добавить, как уже очевидно из сказанного о ситуации раба и господина, что истеричка оказывается гомосексуальна именно с мужской стороны, по крайней мере частично – и, пожалуй, в этом пункте кроется одновременно самое важное для анализа и самое непростое для привычного взгляда знание. Важно, что занять мужскую сторону полностью она не способна даже в случае смены пола – так что при всей радикальности этот жест не приносит ожидаемого облегчения, но, напротив, ещё сильнее приковывает истеричку к мужскому гомосексуальному желанию, вынужденным носителем которого она является.

При этом действительная роль женского-материнского в развитии истерии либо не получает никакого понимания вообще, замыливаясь в представлениях мусорными идеями от психологии, вроде “холодной матери”, “мёртвой матери”, “недостатка любви в детстве” и т.д., либо даже при наличии у истерички двусмысленности и конфликта в отношениях с матерью, привилегированным аффектом остаётся та самая “жалость к женскому”, где истеричка понимает “женское” как пассивно-гомосексуальное, т.е. “униженное по-мужски”. Зачастую эта жалость имеет настолько навязчивые черты, что истеричка попросту перестаёт замечать, как этот аффект начинает пронизывать все ведущие сферы её интересов – карьеру, личную жизнь и область признания.

Именно с этими двумя типами жалоб – на отсутствие сексуальных отношений и/или на проблемы в их поддержании и на “сложности в социальной реализации”, – истеричка чаще всего приходит в анализ сегодня, иногда с заранее полученным психиатрическим ярлыком “пограничного расстройства” или другими диагнозами, вроде “неврастении” или “депрессии”, которые ничего полезного для понимания её положения не несут. Неслучайно на ниве психологии огромное количество материалов посвящено пресловутому поднятию самооценки, вере в себя, любви к себе и прочему подобному – все эти теги смутно очерчивают тот кластер проблем, на которые может пожаловаться любая истеричка, но никакого внятного понимания их природы и функционирования дать не могут, и уж тем более причинить этому положению изменения. 

Психоанализ занимается истиной желания в указанном выше смысле: только с аналитических позиций можно увидеть природу затруднения, которым страдает истеричка с точки зрения желания, точнее, вынужденным носителем какого желания она является – гомосексуального желания мужского Другого, внутренняя борьба с которым и производит её симптомы. Однако если сегодня чисто логистически истеричке дойти до анализа и проще, чем когда-либо, тем не менее на её пути располагается множество соблазнительных вариантов “разобраться”, гораздо более соответствующих её протестному мироощущению. В первую очередь я имею в виду практики астрологии, таро, нумерологии и другие околомагические направления, о существовании которых я могу только подозревать. 

Не знаю, озвучивал ли кто-то уже эту мысль – она пришла ко мне совсем недавно, – но, на мой взгляд, все эти практики можно довольно точно определить как “современное гадание”. Интерес истерички к подобного рода практикам связан исключительно с их маргинальным статусом, т.к. они являются своего рода “обходом” Закона и предлагают истеричке такого рода знание, которое как бы ставит её над обычными символическими отношениями и позволяет “видеть истину насквозь”. Этот жест имеет такой же смысл в конспирологии, поскольку конспиролог является таким субъектом, который за, казалось бы, обычными вещами всегда видит больше. 

Кроме того, существует ещё один “этап работы над собой”, который соблазняет истеричку на пути в анализ – посещение психотерапии, которая может сопровождаться получением диагноза и приёмом антидепрессантов. Эта практика гораздо сильнее соответствует мировоззрению истерички в том смысле, что также является “пограничной” – хотя её статус всячески пытаются “узаконить”, всё же в психотерапии всегда остаётся нечто такое, что заставляет “сомневаться в чистоте намерений специалиста”. С этим связана возня практикующих терапевтов с разного рода удостоверяющими их статус дипломами, сертификатами и другими грамотами, которые должны подтвердить их “полноценность” – т.е. психотерапевт вынужден “составлять фаллос” из дипломов, чтобы избежать обвинений в “замаранности” своего подхода, как истеричка вынуждена “доказывать обществу”, что у неё уже есть фаллос и она достойна уважения.

Бастион психотерапии – самый труднопроходимый для истерички, поскольку здесь всё устроено в такой манере, чтобы её “пограничность” законсервировать, т.е. по сути эта сфера является “средой обитания” истерички, местом, где её симптомы могут получить своё “социально одобренное применение” – я говорю о спасении нуждающихся. Статус “помогающей профессии” становится спасительной возможностью получить признание своих наклонностей и под прикрытием ремесла начать борьбу за “освобождение индивидуальности”, т.е. войти в профессию и стать тем самым счастливым конспирологом, чьи догадки о мироустройстве признали и стали оплачивать. В этом неслучайность популярности профессии психолога среди женщин, скажем так, определённого “характера”, а также неслучайность того, как психотерапия развивается и о чём беспокоится. “Губительность” психотерапии заключается в том, что вместо того, чтобы истеричку проанализировать и освободить от навязчивого “спасения нуждающихся”, её симптоматические наклонности запускаются в производство наслаждения, тем самым обрекая истеричку на непрекращающееся спасение вместо того, чтобы жить своей жизнью. Здесь становится наглядным отличие статуса психотерапевта от статуса врача: если врачу не дозволены “сантименты”, поскольку это мешает вменяемой работе, то психотерапевт как будто является такой фигурой, которая обязана славиться своей “человечностью”, причём в самом сладчайшем смысле безусловного принятия всего и вся. 

Такого рода “принятие индивидуальности” является благоприятной средой для поддержки симптомов истерички и освобождает её от необходимости знакомства с ними, вместо этого максимально размывая любые представления о психическом, чтобы ни одно из них “не претендовало на истину в последней инстанции”, т.е. не было тем фаллосом Закона, который угрожает истеричке изнасилованием. Именно в психотерапии истерический субъект может заниматься тем самым “перевоспитанием”, настаивая, что “каждый индивидуален и заслуживает счастья” – т.е. разговаривая с самим собой.

В этом пункте, пользуясь случаем, я бы хотел вернуться к разговору о “кастрации истеричек”, которую предложили моей анализантке на курсе обучения психологов – ведь в свете сказанного такого рода практические рекомендации могут получить заслуженную оценку. Похоже, здесь верно улавливается, что истеричка оказывается на “мужской стороне”, однако почему кастрация? Эта натужная метафора передаёт достаточно очевидный смысл: истеричку хотят “лишить достоинства”, словно такая операция вернёт её на женскую сторону. И проблема здесь не только в том, что это неверно буквально, – ведь кастрированный мужчина не становится женщиной, он становится кастратом, “навсегда опозоренным”, т.е. лишённым даже надежды на то, что символическое достоинство он когда-либо обретёт. Гораздо важнее здесь, что “кастрация” – это именно то, чего истеричка всем своим существом пытается избежать, т.к. имитация обладания фаллосом является средством защиты перед самым сильным страхом истерички: лишения чести через гомосексуальное изнасилование. 

Призна́юсь, я долго не понимал, чем является столь характерный для истеризованного субъекта жест “вырывания” – например, “вырывание смысла”, когда истеричка настолько безапелляционно задаёт аналитику вопросы, словно он заранее знает, как ей быть, и только в связи с тайными садистическими наклонностями мучает истеричку, заставляя самостоятельно вырабатывать знание о себе. Или “вырывание уважения” в тех случаях, когда истеричка почему-то решает, что ею пренебрегают умышленно, имея цель “унизить и опозорить”, тогда как на самом деле именно в этих случаях речь идёт о влиянии бессознательного – однако истеричка воспринимает бессознательное как злой умысел, который “не осознают” по причине некой вторичной выгоды. С другой стороны, когда истеричкой действительно пользуются, манипулируя той самой жалостью, на которую она падка как никто другой, она остаётся слепа и никакого пренебрежения к себе не чувствует, хотя как раз здесь оно себя и являет.

Однако, в свете сказанного выше я готов предположить, что “вырывание”, которое истеричка производит своей речью, именно что попыткой кастрировать и является. Т.е. истеричка не “пенетрирует”, потому что пенетрировать ей нечем – её фантазиям о становлении фаллосом или обретении фаллоса сбыться не суждено, – однако истеричка хорошо умеет создать такого рода угрозу мужскому желанию, которое заставляет его “съёживаться”, отступать от самой претензии на бытие мужским, тем самым отказываясь вступать в борьбу господина и раба и не угрожая истеричке потенциальным изнасилованием. В этой ситуации она фаллос не обретает – наоборот, она лишает других самой возможности им обладать, создавая прецедент кастрации, который “должен стать уроком на будущее”, т.е. предотвратить возможное повторение мужской сексуальной агрессии в сторону истерички. 

Неслучайно, что, когда истеричка “заводит отношения” и неминуемо производит ситуацию раба и господина, последствия оказываются неравновесны: истеричка боится изнасилования, но оказываясь сама в позиции господина она ведь не насилует, а “перевоспитывает”, т.е. учит “правильно быть мужчиной”, поскольку её тонкий нюх позволяет ей хорошо улавливать, чего именно ему не хватает, чтобы быть собой. Истеричке нечем насиловать, однако за счёт занимаемой позиции она обладает другим оружием – способностью организовать мужскую нехватку, т.е. пригрозить умерщвлением фаллоса тому, кто ей не подчиняется. Таким образом, у упомянутого в начале этой части непонимания есть объяснение: хотеть “кастрировать” истеричку в вышеописанном смысле может только другой истеризованный субъект, который вступает с ней в отношения раба и господина и находится в господской роли, – например, психотерапевта. Тогда такого рода кастрационные жесты со стороны психопрактика – это гарантия того, что истерический пациент не перехватит инициативу и не будет пытаться доминировать в ходе “лечения”, если эту процедуру теперь можно так назвать. 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16