back-img

Кроме того, удивляет следующее: как так случается, что истеричка, даже будучи в браке и имея детей, может так и не заполучить уготованное ей достоинство и разрешение своих симптомов? Похоже, дело в том, что в определённый период развития своего невроза истеричка образует на первый взгляд достаточно стандартные отношения с невротиком навязчивости, которые как будто имеют потенциал сделать их “обычной семьёй”. 

Здесь происходит меметичное, но совсем не смешное “связывание симптомами”, которое в дальнейшем приводит эту пару к разрушительным последствиям разной степени тяжести. Дело в том, что навязчивый невротик является субъектом-носителем тревоги более признанного Другого, грязная изнанка успеха которого и становится тем, что невротик несёт в себе в качестве знания, на котором он уже сам хочет сделать себе имя. В этом смысле он также оказывается субъектом “недостойным”, т.е. представляет собой живое хранилище чужих постыдностей, которые затем оказывается не в силах предъявить.

Истеричка в отношениях с таким субъектом чувствует себя “обязанной пожалеть”, поскольку здесь также имеют место проблемы с отправлением любовного чувства, и, кроме того, невротик навязчивости не угрожает ей тем “гомосексуальным изнасилованием”, но, скорее, сам является субъектом, “претерпевшим вторжение”, однако вторжение иного толка, нежели истеричка. Невротик же со своей стороны становится вместилищем “позора” истерички, как если бы он брал в подруги жизни женщину “падшую”, с большой историей похождений – так что с обеих сторон имеет место “фантазия спасения”. Хотя, как мы знаем, именно этого падения истеричка всеми силами пытается избежать, всё же “опозоренность” по мужскому образцу она неизбежно несёт в себе по причинам, которые ещё не были рассмотрены в этом материале. 

Эти “отношения”, служащие прикрытием для дальнейшего развития обоих неврозов, наглядно показывают, как истеричка пользуется своим полом, будучи субъектом “мужской чести”. Здесь она соблазняет невротика “по-женски”, однако отношения между ними неизбежно приходят к ситуации раба и господина, и, несмотря на многочисленные жалобы на своё недостойное положение и жизнь в целом, тем не менее истеричка стремится занять здесь позицию господина. При взаимодействии с обсессиком становится заметно, что её соблазнение обладает теми кровожадными чертами, обнажающими стремление “залезть под кожу”: словно истеричка нависает над “достоинством” невротика, чтобы в случае угрозы или неповиновения с его стороны немедленно “кастрировать” и вернуть себе господство. В том же случае, если невротик не уступает, у истерички всегда остаётся “чёрный ход” на женскую сторону, куда она бросается, чтобы опозорить невротика тем, что “всё это время он сражался с женщиной”. Так невротик оказывается в ловушке, где теперь он “обязан любить и уважать” истеричку под страхом “разоблачения” – сильнейшего страха невроза навязчивости.

Таким образом, истеричка становится “хранителем репутации” одержимого навязчивостью только на тех условиях, что имеет возможность в любой момент её разрушить, т.е. причинить невротику тот самый гомосексуальный позор. К сожалению, в таких “невротических отношениях”, прикрывающих борьбу господина и раба, ни у кого из участников нет шанса своё достоинство обрести, поскольку каждый из них так или иначе опозорен – а фантазиям о спасении не суждено сбыться так же, как фантазиям обрести фаллос.

Однако для того, чтобы обретение уготованного женщине достоинства через деторождение оказалось недоступным истеричке, одного опыта отношений с невротиком навязчивости мало – всё же эти “отношения” вторичны и являются следствием уже произведённого “отказа от женского”, а не причиной. Здесь следует указать на другой слишком характерный для истерии симптом – разного рода “расстройства пищевого поведения”, включая анорексию, булимию, переедание и странную избирательность в выборе пищи и напитков, которая подчиняется такой же совершенно неясной на первый взгляд вычурной логике, как религиозный ритуал. 

С одной стороны, здесь есть нечто такое, что отсылает нас к уже упомянутому “презрению к бабёнкам” – “жирная” и “отвратительная” еда оказывается тем, что способно “замарать” истеричку в том случае, если она прикоснётся к ней. Эта гипотеза подтверждается наблюдением за тем, как именно истеричке отвратительна еда – это как раз то ни с чем не спутываемое мальчишеское отвращение к “выделениям”, которое не позволяет прикасаться к “несущим позор” субстанциям, т.е. перед нами метафора “харама”, недопустимого действия, пренебрежение которым влечёт тяжелейшие последствия для совести верующего. Т.е. избирательность в пище у истерички некоторым образом будет совпадать с тем, какого рода “позорную мерзость” эта пища может представлять при контакте с ней. 

С другой стороны, здесь есть и нечто такое, что отсылает к “вскармливанию”, т.е. к женской стороне вопроса, в отношении которой истеричка демонстрирует, скажем так, “показную неумелость”. Т.е. если “кормление” является привилегированно женской функцией, то истеричка, воспринимающая женское как отвратительное, стремится изобретательно продемонстрировать своё “невежество” в этих вопросах, как если бы оно доказывало её “чуждость женскому” в целом. Сюда же можно отнести демонстративное безразличие к “типично женскому досугу”, вроде играм в куклы, “шопингу” и другим “мерзким активностям”. Истеричке важно продемонстрировать, что она “не с ними”, что это “ниже её достоинства” – что, разумеется, говорит не об отсутствии заинтересованности, а о необходимости доказывать своё безразличие, что само по себе безразличием быть не может. “Безразличие” в отношении тела может иметь следствиями как переедание, так и недоедание – как нарочито демонстративные способы заявить о своём “невежестве” в женском. 

Ещё более принципиальный момент, на мой взгляд, заключается в том, что это “пищевое невежество” является формой самоповреждения для истерички: поскольку она по преимуществу окружает себя теми, к кому испытывает жалость, то её ресентиментная кровожадность не может быть им адресована – и потому истеричка инверсирует её на себя. Т.е. она предстаёт субъектом, который “защищает слабых” от всего, в том числе от тех “недостойных” действий, которые могут исходить от неё самой, и в результате обращает их на себя – как это происходит, например, в “отношениях” с навязчивым невротиком. Здесь возникает странное метонимическое сходство с Законом, угрожающим тем самым “недостойным” – как если бы истеричка защищала от него других так же, как защищает своё тело от “проникновения” в него пищи.

Однако я сильно смещу акценты повествования, если не добавлю, что “демонстративное невежество” истерички является вынужденным, т.е. бессознательным. Эта вынужденность тесно связана с другим симптомом истерии, который, пожалуй, находится настолько на поверхности, что подойти к его внятному анализу достаточно сложно. Он напоминает нечто вроде “невежества в базовых вещах”, но нужно иметь в виду, что речь идёт об очень конкретной симптоматике, и не каждая неумелость или наивность в жизненных вопросах будет относиться к проявлениям истерии.

Я уже вкратце упоминал в самом начале этого материала о запутанности на уровне социального взаимодействия, которое характерно для истеризованных субъектов – так что в среде психологов истеричку нередко называют “инфантильной”, словно её поведение напоминает детскую непосредственность, которой ещё не знакомы “правила поведения в обществе”. Во многом по этой причине в психотерапии всерьёз пытаются “научить истеричку жить”, словно она ребёнок, которому не досталось нормального родителя. Однако затруднения истерички куда фундаментальнее и связаны вовсе не с отсутствием приобретённых навыков, а с тем, что можно назвать “протестом” против чего-то такого, что отвечает за приобретение субъектом своего пола, а не за “взрослость” и “инфантильность”.

Истеричка не ребёнок в том смысле, что ребёнок любого пола стремится всеми силами урвать полагающееся ему “достоинство пола”, т.е. поскорее стать мужчиной или женщиной и покинуть положение материнского объекта, “выпасть из гнезда”, в то время как истеричка в этом пункте оказывается именно что “обречена на протест” против самого факта присвоения пола. Чтобы пытаться “довоспитывать” истеричку, наконец объяснить ей как устроена жизнь, нужно сильно не понимать, что здесь она презентует свой важнейший симптом, а не страдает от пропущенного урока в школе жизни.

Этот протест, проявляющий себя как в непонимании правил поведения “на людях”, так и в расстройстве “пищевого поведения”, – что звучит иронично точно в том смысле, что речь тоже идёт о “поведении”, – на самом деле находит отражение почти в каждом аспекте жизни истеризованного субъекта и доставляет большинство неудобств ему и его окружению. Наиболее характерное здесь – особое “неумение выглядеть” в том смысле, что внешний вид истерички часто напоминает нечто среднее между мужчиной и женщиной, но так, словно здесь нарочно пытались запутать, т.е. усложнить идентификацию пола истерички для того, кто будет на неё смотреть. В основном это касается, конечно, одежды, но далеко не только – речь о “внешнем виде” как таковом, в том числе в поведении и речи.

“Нарочитое невежество” истерички как раз и проявляется в том, чтобы свой пол “спрятать от глаз”, но при этом выглядеть, скажем так, “инфантильно”, т.е. как будто по-детски, чтобы таким образом защитить себя от поползновений любовного чувства со стороны окружающих, которое истеричка воспринимает как намерение изнасиловать. Т.е. когда психолог называет за это истеричку “инфантильной”, он в каком-то смысле оказывается с ней в сговоре, потому что не замечает, что эта “инфантильность” является вынужденной – в том смысле, что истеричка сама хочет произвести впечатление “незрелой особы”, чтобы защититься от “внимания”. Словно она хочет сказать, что “ещё не готова”, хотя по факту эта готовность не наступит никогда.

На самом деле отсюда родом явление, которое можно назвать “магическим мышлением” – т.е. вера в практики современного гадания, а также в “силу мысли”, которой сегодня привлекают в свою жизнь деньги, успех и любовь. Это трио неслучайно, поскольку напрямую отсылает к “обладанию достоинством” – и в этом смысле вера в магические способы их заполучить говорит о том, что здесь имеет место то самое “невежество в базовых вещах” истерички, которая хочет заполучить это всё, не вступая в символический обмен, т.е. жульническим путём в обход Закона, под которым и подразумевается пресловутая “магия”.

Надо сказать, что это же истерическое “невежество” имеет другую крайность – в кричащей чрезмерности, с которой истерический субъект предпринимает попытки “сделать всё правильно”. Эта крайность является самой распространённой формой сокрытия истерической “неосведомлённости” и выполняет функцию “маскарада”, театрального прикрытия непонимания.

Например, описываемая ранее “жалость”, которую истеричка питает к “отверженным”, является извращённой формой любовного чувства, которое подкреплено как раз тем, что оно достаётся “только тому, кто действительно нуждается в любви” – истеричка вынуждена оправдывать своё поведение моральным долгом. При том, что по факту эти “отверженные” не представляют для неё именно что любовного интереса, тем не менее она к ним как бы “прикреплена” в роли сиделки. 

В этом смысле истеричка “делает всё правильно”, – поскольку её любовь является не блажью, которую истеричка не в состоянии себе позволить, а “поддержкой нуждающихся”. Здесь возникает совершенно бредовая ситуация, словно любовное чувство можно вызвать по велению долга – и на самом деле так и даёт о себе знать вторая крайность истерического невежества, как попытка сокрыть тот факт, что она не понимает, кого ей любить, т.е. факт отсутствия половой идентификации. 

Другой пример крайности может заключаться в излишне кричащем “женственном” внешнем виде – опять же для сокрытия того, что достоинство женского пола здесь не приобретено, – который выражает то, что можно назвать “детским взглядом на маму”4. Я имею в виду тот ни с чем не сравнимый внешний вид маленькой девочки, которая втайне добралась до маминой косметички и сделала себя “женственной” – поскольку ей в силу возраста женская позиция ещё не доступна, она пытается именно что изобразить женственность. Истеричка же вынуждена заниматься этой имитацией и после прохождения периода, когда женское уже ей доступно – словно её внешний вид является ответом на вопрос “как правильно должна выглядеть женщина”, что, конечно, выдаёт неудачу в прикреплении к женскому. 

Пожалуй, по этой же логике истеричка может обзавестись детьми – ведь “так правильно делать женщине”, с той лишь разницей, что для истерички деторождение становится не предопределённым и единственным способом обрести достоинство пола, а чем-то вроде обязанности, наложенной на неё по факту рождения в женском теле. В этом смысле она нередко “отдаёт свой долг”, производя потомство и воспитывая его, но опять же делает это, хотя бы частично, для сокрытия своего непонимания, почему она вообще должна этим заниматься. И, похоже, та же логика описывает сексуальную жизнь истерички, если она пытается “вести её правильно” – она ложится с мужчиной не потому, что хочет его, и не потому, что только посредством “его участия” может обзавестись собственным достоинством в виде ребёнка, а потому, что “так делают женщины”, т.е. опять же отдавая долг своему бытию в женском теле, но при этом не понимая, зачем это всё нужно в смысле непричастности женскому полу. 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16