back-img

Безусловно, она может получать удовольствие от коитуса, но парадоксально это удовольствие будет иметь гомосексуальные нотки: поскольку с её стороны имеет место протест против женского, истеричка в сексе, скажем так, “не отдаётся”, словно ей обязательно нужно что-то придержать при себе. Нередко это выглядит как “требование кончить”, словно истеричка “мастурбирует мужчиной” и нацелена “урвать своё” в сексе – угадывается отстаивание чести на мужской манер и вкратце описанный выше жест “вырывания”.

Тем не менее здесь может иметь место даже своего рода сексуальная разнузданность, как та же попытка через преувеличенно-развратное поведение скрыть отсутствие женской позиции, т.е. театрально отыграть стереотип соблазнительницы, “Дон Жуана в платье”, которой важно именно продемонстрировать свою успешность у противоположного пола. Измерение театральности здесь продолжает играть ключевую роль, словно поведение истерички опять же является ответом на вопрос девочки с маминой косметичкой “как правильно быть женщиной?”

Эта психопатология обыденной жизни, которую я привожу в качестве набросков симптоматики современной истерички, зачастую остаётся потаённой даже для самой страдающей женщины ввиду действия вытеснения, поскольку все эти вопросы чрезвычайно неудобны даже для того, чтобы допустить в своих мыслях, не говоря уже о том, чтобы делиться ими с другими людьми. Тем не менее описываемые затруднения стали хлебом разного рода “подбадривающих профессий”, вроде психологов, сексологов и гадалок, поскольку здесь очень удобно – я бы даже сказал, слишком удобно – делать ставку на индивидуальность истерического субъекта, как если бы все эти затруднения были следствием его/её непохожести, из-за которой он/она никак не может “вписаться” в социум. Так что здесь истеричку будут учить делать не “правильно”, а “как хочется”, не понимая, что истеричке это самое “как хочется” недоступно в связи с отсутствием пола и что потому она имитирует “как правильно”, чтобы хоть как-то продвигаться вперёд.

Но если эти затруднения можно подвести под некие особенности личности, которую нужно освободить от социальных рамок, то есть нечто вызывающее у истерички такого рода беспокойство, которое мантрами об индивидуальности почти не успокаивается – я говорю о том специфическом поведении в браке, которое можно совершенно без иронии назвать “имитацией хозяюшки”. Речь о положении женщины как “хранительницы очага”, которая намывает поверхности и обстирывает детей, а также берёт на себя функцию кормления, о которой уже упоминалось. В отличие от предыдущих моментов, которые хотя и не находят окончательного разрешения во внутреннем диалоге, но тем не менее могут найти хотя бы успокоительное объяснение, по какой-то причине пункт домашнего очага вызывает наибольшую тревогу у самой истерички: несмотря на то, что она может быть окружена “подбадривающей поддержкой” со стороны партнёра, психологов и подруг, тем не менее никакие реверансы в сторону индивидуальности не способны унять вопросы истерички к самой себе – объяснения как таковые бессильны, поскольку не снимают вопроса. 

Т.е. в этом пункте истеричка обнаруживает границы собственной тревоги и не может в привычной манере ускользнуть в “личные особенности”, но оказывается вынуждена столкнуться со своим симптомом, что не обходится без последствий. По какой-то причине именно эта область сегодня привилегированно демонстрирует бытие женщиной, и потому именно здесь истеричка намывает, перестирывает и наготавливает с утроенной силой5, чувствуя себя ответственной “отдать женский долг” – навязчивость истерической имитации здесь легко даст фору невротику навязчивости. Неслучайно спустя время феминистское направление мысли окрестило это “второй сменой”, т.е. неоплачиваемой работой в качестве кухарки и уборщицы по дому, объявив тем самым “войну домашнему угнетению женщин”, чтобы облегчить положение истеризованного субъекта. Именно здесь возникают предпосылки для организации современного полового партнёрства, которое должно заменить патриархальную семью: поскольку координаты пола всё сильнее размываются и утрачиваются, истерической альтернативой стандартным ролям представляется, скажем так, “союз двух равных партнёров” – в каком-то смысле бесполых, поскольку речь идёт об отстаивании прав личности в борьбе с той “угнетающей силой”, которую представляет проводимая через Закон половая идентификация.

Но нужно понимать, что описываемые здесь затруднения носят культурный характер – т.е. любая женщина так или иначе будет проходить через истерию, потому эти симптомы и выглядят такими вездесущими, но вот далеко не каждая сможет благополучно её завершить. Истерия как раз и является такой “стадией развития” девушки, которая предшествует вступлению в брак и обретению достоинства женского пола – потому проблема, с которой психоанализ работает по преимуществу, заключается в “застревании” субъекта на этой стадии и выработке симптомов, которые говорят о том, что он “не хочет идти дальше”, т.е. покидать свою колыбельную.

Описываемые затруднения и являются метафорической реакцией на событие, которое Фрейд называет убийством Отца: попытка “задержать развитие”, чтобы не вовлекаться в тяготы обладания полом и не отказываться от присущего детской комнате наслаждения6, по сути представляют собой ключевую ось проблематики современного субъекта, поскольку эта остановка в развитии обходится, мягко говоря, недёшево и только за счёт образования симптомов – и тем не менее на это идут. Т.е. мы имеем дело с повреждением чего-то такого на уровне культуры, что отвечает за организацию субъектности как таковой, в особенности за получение достоинства пола, которое и наделяет “взрослостью”. Это важно, поскольку описываемая выше поврежденность не является виной конкретной истерички или невротика, в то время как они самим своим образом жизни демонстрируют именно что личную ответственность за поломку и становятся её носителями – сам факт образования симптомов говорит о том, что здесь всеми силами чему-то сопротивляются, даже если не могут это внятно артикулировать. 

Анализ же со своей стороны предоставляет возможность “сделать шаг вперёд” и достоинство приобрести, но оно будет иным, преобразованным, нежели то “естественное” обретение пола, которое подверглось порче и вызвало истерическую реакцию – и вариант анализа более предпочтителен в том смысле, что не пытается повернуть время вспять, т.е. не является реставрацией утрачиваемых традиционных ценностей, но вместе с тем и не присоединяется к освободительному протесту истерички против сложившегося положения дел, т.е. не является оплотом личности в борьбе за индивидуальность, т.к. это другая крайность того же заблуждения – поскольку здесь речь на самом деле идёт о чём-то вроде отсутствия пола. При прохождении анализа же создаются условия для преобразования достоинства пола через горнило истерии, которое будет аккуратно учитывать её критические замечания о случившейся поломке, но при этом не ввязываться в историю повреждения культуры ни со стороны революции, ни со стороны реставрации. 

В каком-то смысле истерия, как застревание на “бесполой стадии развития”7, является чем-то вроде попытки решения вопроса мёртвого Отца, возможно даже попыткой его неудачного воскрешения. В этом протесте есть не только нотки несогласия со случившимся, но и требование предоставить такие условия, которые могли бы “избавить” от знания о случившейся поломке – и именно здесь жест “избавления” и становится тем, что намертво приковывает истеричку к проблеме, против которой она восстаёт.

Это достаточно сложный и не слишком понятный момент, который, однако, становится основанием для развития истерических симптомов именно в таком виде – как своего рода “бытие травмой”. Речь истерички по большей части состоит из жалоб на претерпевание урона: она зациклена на несправедливой травматичности, особенно если урон нанесён не ей, а тем, к кому она “приставлена сиделкой”, и готова настаивать на наличии этого урона даже там, где для этого нет никакой нужды, словно это следует делать “во имя справедливости” – пункт, в котором принципиальность истерички даёт о себе знать чаще и громче всего. Также имеет место несбыточная фантазия об “обретении целостности”, причём речь идёт о чём-то вроде сокровенной мечты персонажа итальянской сказки “наконец стать мальчиком”, т.е. обрести достоинство, которое предотвратило бы несправедливое претерпевание травмы.

“Пограничность” истерички на уровне символических отношений связана с тем, что она занимается “спасением Другого через возвращение ему достоинства”, причём так, словно истеричка “прикрывает собой чужой позор”, т.е. становится тем недостающим элементом Другого, которого ему не хватает, чтобы “не падать”. С другой стороны, истеричка сама носит в себе желание претерпевшего несправедливое лишение чести мужского Другого, который нуждается в “восполнении” или “очищении”8– что вовсе не значит, что эту нужду нужно заполнить любовью и верой в себя, потому что это та же логика истерического спасения.

Соответственно, в рамках этой логики можно предположить, что в Реальном истерички имеет место “неосуществившееся спасение” того, кто на её глазах был несправедливо убит, как если бы истеричка винила себя за своё бездействие и была захвачена падением этой величественной фигуры. Т.е. симптомы истерички являются по сути метафорой к этой сцене, начиная от места приложения орудия убийства, в котором будет проделана дыра, и заканчивая падением Отца в результате “испускания духа” – словно она идентифицируется с раной, через которую исходит дух, т.е. выпадает что-то такое, что делало его полноценным. Похоже, именно здесь происходит расслоение логики маскарада, в которой мы обычно узнаём женское: женский маскарад всё же посвящён самой женщине и обращён к мужчине, чтобы тот соблазнился её игрой, тогда как маскарад истерички посвящён не ей, т.е. является формой “уплаты дани”, отказа от женского в угоду тому, кто “действительно нуждается”, т.е. объекту падшему и опозоренному. Именно в этом смысле имитация истерички отдаёт натужностью, словно она вынуждена длить несвойственное ей поведение, жертвуя собой, чтобы в итоге откупиться от знания о чужом позоре, который она не может игнорировать под страхом смерти.

Вероятно, по этой причине невролог времён Фрейда усмотрел здесь “переизбыток женственности”, однако интонация здесь совершенно иная и к “постоянной смене масок”, под которой и понимается любимая мужчиной женская игра, не имеет никакого отношения – потому она так надрывна, что женской уже не является. Другими словами, истеричка именно что представляет, “как правильно быть женщиной”, и благодаря этому имитирует женское, но поскольку само женское является имитацией, то истерическая “имитация имитации” оказывается самоподрывающей формулой: если имитируется сама имитация, значит здесь происходит что-то совершенно другое, не имеющее отношения к женскому, каким мы его знаем.

В этом угадывается двойное дно истерического невроза, как специфической захваченности мужским, причём в его особом виде – мужским увеченным, лишённым достоинства и потому не способным женщиной обладать, но именно по этой причине как бы наиболее нуждающимся в женщине как сиделке9, приставленной к нему “для обслуживания травмы”. Конечно, предметом женского любовного интереса действительно является мужская нехватка, но с той разницей, что это именно интерес, а не тревога. И наоборот, как только мужское положение вызывает тревогу, т.е. свидетельствует о приближающемся “падении” и лишении чести, то это говорит о том, что здесь больше нет места для, собственно, женского – поскольку у женского маскарада не останется зрителя, который стоял бы на ногах достаточно твёрдо, чтобы иметь возможность явить своё желание и тем самым “запустить игру” мужского и женского.

Истеричка же оказывается таким субъектом, который под давлением вины принуждён продолжать присутствовать при мужчине уже после того, как свершилось его падение и утрата символического достоинства. Более того, она вовлекается в эту ситуацию через фантазию “спасения”, словно здесь необходимо путём самопожертвования отринуть символический порядок, за пределы которого оказывается выброшен падший мужчина, чтобы “быть при нём вопреки его падению”, словно это должно значить, что он “не совсем упал”, поскольку опирается на неё как на костыль. В этом смысле она, разумеется, сама покидает женскую позицию и оказывается в позиции пассивно-гомосексуальной – поскольку разделяет участь того, кто утратил своё достоинство, лишившись мужской чести, другими словами, “разделяет с ним его позор”.

При том, как уже было сказано, знание об этом падении может ворваться в бессознательное истерички не только через контакт с конкретным мужчиной – например, с отцом, чья слабость в отправлении Закона в какой-то момент может стать очевидна, – но и через поведение матери, к которой у истерички тоже возникает эта особая жалость. Хотя наслаждение не имеет количественного измерения и нельзя сказать, что чем больше “падших фигур” истеричка наблюдала в процессе развития, тем яростнее будет натиск симптомов, тем не менее, какая-то зависимость здесь имеет место – например, в скорости развития этих симптомов и их разнообразии.

Надо заметить, что отношения истерички с “родительскими фигурами” не обделены вниманием со стороны психологии, однако суть всего сказанного здесь сводится к пресловутым “энергиям”, перетекающим от матери и отца к ребёнку и имеющим “мужской” и “женский” заряд, которые должны наполнить девочку в нужных пропорциях и привести к её гармоничному развитию. Поэтому проблему здесь всегда видят в перекосах этой системы сообщающихся сосудов: отец недодал девочке своей “основательности” и не делился эмоциями, а мать наоборот “не контейнировала” её эмоции и не помогала преодолевать трудности женского развития. При этом расстройства пищевого поведения связывают именно с матерью – похоже, интуитивно ухватывается женская функция кормления и потому её расстройство вешают на шею матери, – тогда как особую жалость истерички и “любовь к холодным партнёрам” ставят в вину недостаточно отзывчивому отцу, который не дал истеричке какого-то “ощущения самоценности”, которое интуитивно видят в мужском достоинстве. 

Если не соблазняться этими поверхностными описаниями и посмотреть, о чём они пытаются сказать, то речь идёт о том, что истеричка “слишком рано взяла на себя непосильную ношу”, которую не с кем было разделить. Это достаточно интересный момент, т.к. он полностью противоречит соседствующим представлениям о её инфантильности, которая как будто должна прорываться из истерички именно потому, что в детстве она “не успела побыть ребёнком”. Проблема не только в том, что “взрослость” и “детскость” здесь понимаются в самом обыденно-литературном смысле, как в концепции внутреннего Ребёнка, Взрослого и Родителя – т.е. такие представления попросту не соответствуют их психической реальности, – но и в том, что “неподъёмная ноша” истерички не говорит о раннем взрослении: напротив, именно груз знания о позоре Другого не даёт ей приобрести достоинство пола, т.е. стать зрелой женщиной, словно она заранее знает, что ничего хорошего на этом пути ждать не стоит.

По этой же причине кастрация, только не в буквальном, а в психоаналитическом смысле, тоже невозможна: истеричка, как мужчина, не может отказаться от своего достоинства, чтобы обрести уготованное ей Законом, именно по той причине, что вынуждена с его помощью защищаться от того знания о чужом позоре, которое она неаккуратно почерпнула из наблюдений за падшими. Т.е. даже если психотерапевтическая рекомендация “кастрировать истеричку” была верна психоаналитическому представлению о кастрации, – как отказу от латентного наслаждения ради обретения генитального достоинства пола, – то эта операция потому и невозможна, что истеричка бросается на мужскую сторону, чтобы предначертанной своему полу кастрации и “превращения в женщину” избежать. В этом смысле грубые попытки “обратить истеричку в семейные ценности” чреваты только усилением сопротивления и интенсивности симптомов – что, в общем-то, и происходило с истеричками времён Фрейда, когда врачи раздражённо отправляли их заводить семью и рожать детей. 

Кроме того, приписываемого отцу “чувства собственного достоинства” у истерички как раз таки в переизбытке, – настолько, что оно не “мужское кастрированное”, а “мальчишеское целое”, – но именно оно-то и вынуждает её вести себя по мужскому образцу, не позволяя расстаться с честью, чтобы заметить, что эта кастрация никаким позором для неё не чревата. 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16