back-img

Этот крайне важный момент, как и многие другие, психология обходит стороной, словно не замечая, что истеричка даже бо́льше мужчина, чем её отец – поскольку с её стороны имеет место специфическое презрение к женскому, свойственное такому периоду развития мальчика, когда ему “противны девчонки”, т.е. мужское желание до кастрации. Поэтому попытки поднять самооценку истеричке, чтобы она обрела самоценность и перестала вступать в отношения с “недостойными” бесполезны – она потому в них и вступает, что стремится быть господином, который будет воспитывать в падших то мужское, которого они оказались лишены.

Разумеется, эти отношения раба и господина приводят к разочарованию, поскольку неспособны дать истеричке то, что дал бы ей брак – она не перестаёт быть “мальчишкой”10, а лишь постепенно утрачивает своё “сохранённое” достоинство, которое она стремилась передать “холодному субъекту”, т.е. испытывающему трудности в отправлении любовного чувства партнёру, матери или отцу. Как раз здесь и становится видно, что логика “передачи достоинства”, как передачи энергии по проводам или через эмпатию, является фантазией истерички – это ровно то, что она пытается сделать в отношении падших фигур, которым “не хватает любви”. Психотерапия и разные педагогические тренинги потому и разделяют это представление во всей его принципиальности, что являются средой обитания истерички – местные методы воздействия полностью базируются на логике истерических фантазий о спасении травмированных субъектов через “воздействие на них правильной энергии”.

На первый взгляд здесь есть расхождение с уже сказанным: если истеричка носит в себе некастрированное мужское желание, значит она должна “пенетрировать”, т.е. угрожать мужским субъектам изнасилованием, поскольку в силу своих симптомов представляет собой “более опасного самца”, чем они. Однако тогда не получает своего места истерическая зависть к пенису, которая ясно указывает на её изначально женскую позицию, не позволяющую ей “стать настоящим мальчиком”, т.е. воплотить фантазию целостности. Вместо пенетрации со стороны истерички возможна только такого рода угроза мужскому желанию, которая заставляет его “съёживаться”, уступать своё право на мужское бытие – и это только внешне похоже на угрозу гомосексуального изнасилования, которую можно было бы ожидать от контакта с более властным носителем мужского желания, но на самом деле отсылает к исключительной позиции Отца первобытной орды и его жесту “запрета на женщин”.

В этом пункте становится заметно, под кого мимикрирует истеричка, пытаясь воплотить фантазию о целостном субъекте – она имитирует желание убитого Отца, запрещающего сыновьям спать с женщинами, который придавливает их желание своей волей-Законом, одновременно соблазняя эту волю нарушить. Истеричка ведёт себя так, как если бы способность Отца наслаждаться без вины была ей не только доступна, но и заповедана. Угроза мужскому желанию, которую производит истеричка, как раз является попыткой “запретить женщину”, т.е. указать мужчине на то, что в своём стремлении владеть и распоряжаться он вот-вот нарушит отцовский Закон – истеричка давит на мужское чувство вины, как если бы она сама была всевластным Отцом, который определяет границы дозволенного своему младшему подопечному11.

Болезненная парадоксальность этой ситуации в том, что истеричка находится с воспитываемым мужчиной в  отношениях господина и раба, т.е. Отца первобытной орды и его конкретного сына, которые имитируют моногамный союз, так что истеричка по сути ведёт себя как жена и Отец одновременно – в чём опять же заметна её “пограничность”, если переопределить это затасканное слово и оживить его для целей психоанализа. Можно заключить, что истеричка силится обрести мужское достоинство такого порядка, которое не доступно никому из мужчин в принципе – мы можем только реконструировать его наличие через фрейдовский миф как безвозвратно утерянное “достоинство Отца”, по факту никогда не существовавшее, как жизнь в эдемском саду.  

Вообще, истерический копикэт отцовского “запрета на женщин” заслуживает даже большего внимания, чем “зависть” и “жалость”, поскольку является чем-то настолько характеризующим именно истерический невроз, что по одному только этому жесту можно угадывать его наличие с крайне высокой вероятностью. С точки зрения символического этот жест очень напоминает ту самую “кастрацию истерички”, о которой ранее шла речь, и, похоже, является гораздо более верной аналитической интуицией, чем та же кастрация, поскольку даёт гораздо больший простор для понимания. На самом деле сегодня в связи с активной планетарной истеризацией этот жест, как и другие истерические жесты, получил свой социальный размах, так что он знаком даже тем, кто об истерии ничего не знает – я говорю о “культуре отмены”. “Отмена” конкретного артиста или продюсера является социальной формой того, что я ранее назвал истерическим “вырыванием” и “кастрацией”, т.е. угрожающим мужскому достоинству жестом, который истеричка предпринимает в борьбе раба и господина, чтобы победить и занять привилегированное положение. 

При “отмене”, как известно, отменяемого субъекта ввергают в тот самый “позор”, т.е. его выбрасывают за пределы социальных отношений, лишая мужского достоинства так, как если бы он был прилюдно гомосексуально изнасилован – с ним разрывают рабочие и личные связи, он становится “нерукопожатной фигурой” и, помимо объединяющего всех из ниоткуда взявшегося презрения, появляется это странное ощущение произвола, словно теперь с опозоренным можно делать “вообще всё” – т.е. вещи, которые не предусмотрены правосудием, что-то за пределами законов человеческого общежития12.

Вот этот вайб беззакония, возникающий в результате “отмены”, как раз и является тем, что кружит голову истеричке, поскольку, с одной стороны, мужское падение говорит истеричке о том, что её фантазия о “становлении господином” воплотилась, т.е. она добилась того, чтобы устанавливать отцовский Закон по собственному желанию, а с другой – отменённый мужской субъект моментально вызывает в ней тревогу и необходимость заботиться о падшем, т.е. перевоспитать его в “нетоксичного мужчину”. Словно в этот момент она хотя бы на секунду, но стала тем самым Отцом первобытной орды, т.к. воспроизвела его господский жест запрета женщин – а значит, в ней есть “что-то от Отца”, т.е. то самое никому не доступное “идеальное мужское достоинство”, позволяющее владеть и распоряжаться так, как никто не способен13

Именно жестом отмены угрожает истеричка навязчивому невротику, будучи с ним в отношениях “хранительницей достоинства” – в любой момент он может быть опозорен и выброшен за пределы символического порядка, если проявит “непослушание”. Пожалуй, что-то вроде последствий действия этой “отмены” имеет место и на уровне расстройств пищевого поведения: словно “отменённый” субъект либо голодает, поскольку еда, как и любые другие предметы символического обмена, теперь ему запрещена, либо “обжирается”, т.к. теперь он ощущает соблазнительную запретность еды и по этой причине пытается наполнить себя этим сокровищем впрок. 

Кроме того, связанное с “отменой” падение по сути своей гомосексуально и говорит о том специфическом наслаждении, которое испытывают мальчишки, играющие в “войну”: падение “убитого” мальчика на глазах у товарищей является моментом крайне сладостным, и именно его себе не позволяет взрослый мужчина, который “держит достоинство”. Неслучайно мужской истерический невроз возник в условиях Первой мировой войны – оттуда возвращались “контуженные” молодые люди, по неясной причине лишённые дара речи, т.е. с симптомом истерического молчания. В этом смысле истеричка стремится причинить такое падение мужским субъектам, чтобы “победить” и остаться “единственной выстоявшей” – и таким образом даровать падшим мужским субъектам тот самый “гомосексуальный рай”: поскольку истеричка, будучи женщиной, пытается заменить собой Отца, то опозоренным мужским субъектам просто не останется ничего другого, кроме как подчиниться и быть перевоспитанными – такова “социальная утопия” истерички.

Таким образом, обнаруживается достаточно явный след идентификации истерички с убитым Отцом, как если бы она пыталась воспользоваться когда-то имеющейся у него полнотой власти, чтобы преодолеть знание о падении и позоре, невольным носителем которого она становится. На этот парадокс нужно обратить внимание, поскольку он имеет место как на уровне мироощущения истерички, так и на уровне устройства её симптомов: чем сильнее она старается добиться “утраченной полноценности”, тем ярче ощущает неспособность это сделать, т.е. тот факт, что Отец мёртв и его позиция не доступна, как ни старайся. Точнее, чем более настойчивые попытки её обрести истеричка будет предпринимать, тем ярче будет переживать то, что стало судьбой Отца – собственно, падение, лишение достоинства и смерть. Поэтому яростный натиск истерички в попытках “обрести власть” обычно заканчивается полной утратой минимальной самостоятельности – как если бы она посягала на то, на что посягать запрещено в виду действия бессознательной вины. Именно это чувство бессилия роднит истеричку с теми, кто оказался опозорен и выброшен за пределы символического. 

По этой причине развитие истерической симптоматики тесно связано с виной: каждый раз, когда истеричка задействует отцовскую “отмену”, т.е. давит на чувство вины других невротиков, она тут же оказывается в положении ещё более невыносимом, словно за эту дерзость вина начинает преследовать именно её. В этом заключается парадоксальность её положения: попытка быть законодателем в том смысле, в котором это делал Отец, является беззаконием и карается преследованием со стороны вины. Т.е. положение “вне Закона”, в котором оказывается истеричка, вызвано как раз тем, что она постоянно посягает быть “выше Закона”, буквально у его истоков, что, в общем-то, и означает быть “вне”, в области беззакония. Невыносимость положения истерички в этой области говорит как раз о том, что она не является исключением из правил, а как и любой другой субъект, подчинена Закону – и потому не может быть “над” ним.

Эта попытка занять отцовское место и обладать именно отцовским, а не просто мужским достоинством, тоже имеет свою особую симптоматику и выражается в том, что я предварительно назову “глухотой истерички к собственному позору” – оговариваясь опять же, что речь идёт об очень конкретном явлении. Поскольку истеричке крайне важно “не терять лицо”, т.е. всегда представляться “самым достойным” претендентом на отцовское место, но при этом, как уже было сказано выше, истеричка сама постоянно оказывается опозорена, не справляясь с ролью законодателя, то “держать лицо” для неё становится доступно одним единственным способом – вытесняя собственное недостойное поведение, т.е. приобрести глухоту и слепоту к своим выпадам в сторону других субъектов, которых она постоянно пытается под тем или иным предлогом “отменить”.

Пожалуй, эта глухота является причиной наибольшего количества жалоб на непонимающую мать или жену: поскольку уже не одно поколение женщин растёт и заводит детей в условиях действия истерии, их “неумение признавать свои ошибки”, как и неумение “говорить о чувствах” связано с тем, что такого рода признания для истерички невозможны – она требует считать себя “над Законом”, и потому её желание, как символ произвола и Закона одновременно, должно быть неподсудно, т.е. не должно подлежать обсуждению, сомнению и переделке. 

Эта же глухота является причиной истерического “ускользания” от вопросов аналитика, которые так или иначе должны обнажить те факты её жизни, которые сама истеричка считает недостойными – т.е. образует основную форму сопротивления14 как анализу, так и любому неудобному разговору “начистоту”. Иначе говоря, истеричка потому и не выходит на “честный разговор”, что требует считать своё поведение не подчинённым Закону, – в общем-то, в этой неподсудности и заключается “сила отцовской власти”, которой истеричка мечтает обладать15.

Во многом поэтому современная сфера власти является ещё одной средой обитания истерички: фантазия об обретении такого рода законотворческой силы, которая бы наделяла своего обладателя “отцовским полноценным достоинством”, т.е. позволяла при этом Закону не подчиняться, окутывает сегодня должность даже самого заурядного чиновника. Кроме того, обладание такой силой ставится сегодня власти в вину со стороны социально-критической: безумная демонизация институтов власти, которая видит в них средоточие никому не подотчётной “злой силы”, – и, что характерно, всегда натыкается на глухоту власти к этим претензиям, – отсылает не к представлениям о власти как “земной администрации”, а к произволу власти Отца первобытной орды, которой жаждет истеричка. Это важно, поскольку “земная” власть от начала времён не является отцовским произволом и всегда нуждается в “божественном подкреплении” со стороны шамана или патриарха церкви, который оправдал бы действия правителя. Т.е. сам факт того, что действия всевластного государя нуждаются в обосновании божественной волей, говорит, разумеется, о том, что никакого всевластия у него нет – и не было с самого начала человеческого общежития, т.к. древнейший ритуал жертвоприношения является способом обновления культуры и освящения власти. 

Крайняя степень неуверенности в своих действиях любого правителя ясно говорит о том, что король, император или президент – это совсем не Отец, т.е. ничего напоминающего отцовскую вседозволенность у него нет. Однако суть института власти и одновременно сложность его установления и работы в том и заключается, чтобы поддерживать достоинство власти и создавать мираж обладания не административной, а именно отцовской всеподчиняющей властью для тех, кто наблюдает за ней со стороны – т.е. для условного “народа”. Кстати, именно “глухота” власти в отношении критики привела к появлению современного активизма, который является не чем иным, как попыткой “замарать” власть, т.е. “отменить” её, прилюдно причинив ей тот самый гомосексуальный позор, подловив на недостойном действии, за которое придётся отвечать по всей строгости Закона. Активист, безусловно, является такой истеричкой, которая своими демонстративными жестами кричит о позоре власти точно так же, как симптомы истерички кричат о случившемся с ней позоре в детстве.

Похоже, именно “поддержанием достоинства власти” занимается истеричка на уровне личной жизни: словно она разочарована тем, как окружающие её властные фигуры не справились с отправлением Закона, и потому решила взять эту “непосильную ношу” на себя, показывая на личном примере, как на самом деле нужно “быть Отцом”. Т.е. ошибочная поспешность истерички заключается в том, что в ситуации всеобщей слабости она принимает политическое решение “действовать так, как не может никто”, вместо того чтобы осторожно задуматься над тем, почему такое господское действие никому не доступно. Отсюда же видно, что характер взятой в детстве ноши истерички точно никак не связан с взрослением, потому что как раз “взрослые” не могут воплотить то, что пытается своим примером сделать истеричка. Пресловутые призывы “взять на себя ответственность” имеют источником именно эту истерическую манеру присвоения достоинства – никакой другой причины связывать взросление с количеством взятой ответственности нет, поскольку обретение достоинства пола с пресловутой “ответственностью” никак не связано.

Нужно заметить, что истеричка в какой-то момент сама становится объектом жеста “отмены”, поскольку даже в том случае, если её вдруг осенит желание стать обычной женщиной, она обнаружит неспособность самостоятельно сойти с этого “пути воина”, словно такое решение угрожает ей позором и смертью. Подчинение Закону будет означать для истерички поражение в её борьбе за свободу и возвращение к перспективе становления женщиной, чего она всеми силами пытается не допустить – в связи с чем опять же вынуждена пребывать в пограничном состоянии.

Также становится ясно, чем истеричке угрожает Закон: если Закон образован в результате смерти Отца, т.е. того, кто сам творил беззаконие, то это же “орудие убийства” угрожает истеричке всякий раз, как она посягает на отцовское место и тем самым оказывается вне Закона16. Орудием этим, несомненно, является фаллос – как атрибут мужской чести, который “проделал дыру” в Отце, таким образом избавив сыновей от его беззакония и утвердив над ними Закон, определяющий в первую очередь положение полов и правила сексуальной жизни. Неслучайно фаллос занимает центральное место в образовании культуры как орудие жертвоприношения: когда им разрезают жертву, которая замещает Отца, будь то животное или человек, возникает человеческая культура. 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16