back-img

Денис Колосов

Неудобство психоанализа

1. Шарлатанство психоанализа


В анализе перед невротиком рано или поздно с неизбежностью встает вопрос “шарлатанства психоанализа”. Поначалу он преломляется в подозрениях относительно того, что анализ может оказаться прибежищем для красноречивого интеллектуала, который наживается на санкционированном молчании и редких остроумных замечаниях, носящих печать загадочности и неопределенности.

Поддувает это “прозрение” со стороны той непрозрачности, которой отмечена процедура (само)авторизации аналитика. Как известно, “образование аналитика” принципиально и непримиримо размежевано с официальной системой высшего профессионального образования. И это не может не тревожить обстоятельного обсессика или преследующего подлинность истерика.

Часто субъекту совершенно не понятно, как обучаются психоаналитики и кто вообще психоаналитиком считается. Многих смущает отсутствие линейности аналитического образования, которая имеет место во многих других профессиях. Совершенно неясно, как же в итоге человек понимает, что готов работать как психоаналитик, и есть ли вообще какие-то критерии в профессии. Складывается впечатление, что работа аналитика – это какая-то тайная комната, а аналитик – лишь болтун, который мнит, что работает с бессознательным.

Справедливости ради надо сказать, что толика истинности в таком сомнении есть. Однако расположен сбоящий элемент не в месте недостаточности и пробелов в образовании того или иного аналитика, что акцентируется самим аналитическим сообществом в первую очередь, но в пункте, доступ к которому вытеснен надежнее всего.

На самом деле тревога по поводу возможного доступа в аналитическую среду и практику дилетантов и тех, кто якобы непременно доверием анализантов злоупотребит, обязана не актуальному положению вещей, но тому, что в самом истоке психоаналитической дисциплины заложено в качестве ее краеугольного камня и одновременно скандала.

И действительно, первое логическое смещение, которое совершает от идеи недобросовестности отдельно взятых специалистов сам анализант, производится в направлении практики анализа как таковой. Анализант приходит к идее коррумпированности самого психоанализа как метода. В этом ключе аналитический метод представляется чем-то высосаным из пальца, необязательным, срабатывающим исключительно на топливе эффекта плацебо.

Эти представления – важный пункт проработки в каждом конкретном случае, завязанный на уникальных душевных движениях той или иной конкретной субъективности.

Однако существует и общий узел, к возникновению подобных представлений неизменно подталкивающий. Этот неудобный и тревожный момент является и источником рассматриваемого смущения анализантов, и корневищем непрекращающейся конфликтности аналитического сообщества, но также и необходимым условием возникновения и действенности психоанализа как такового.

На самом деле вопрос, который к недоброкачественности анализа и злоупотреблению аналитика задает анализант, адресован не кому иному, как самому Фрейду. Вернее будет сказать, желанию и протоаналитической позиции отца основателя.

Все дело в том, что Зигмунд Фрейд в известном смысле психоаналитиком не являлся.

Дело не только в том, что в данном случае мы с неизбежностью сталкиваемся с парадоксом брадобрея: всем известно, что первый психоаналитик своего психоанализа не проходил, хотя общепризнанной максимой метода является то, что стать аналитиком возможно только через “рукоположение” своего собственного анализа.

Многих до сих пор смущает непозволительная для аналитика публичность Фрейда, сам характер проводимых им анализов, в которых неизменно обнаруживалось нечто, что в последующие представления сообщества о клинике никак не укладывалось. Однако важнейшим пунктом парадоксальности и скандальности анализа является то, что в самой сердцевине анализа оказывается нечто принципиально неаналитическое, внеаналитическое. Фрейд начал практиковать психоанализ задолго до того, как сформировалось то, что зовется желанием аналитика. Как отмечает в “Метафоре Отца” А. Смулянский, страсть Фрейда к тому особому объекту, что представляла и скрывала в себе речь истерички, была не чем иным, как доаналитическим, сырым, то есть так никогда и не проанализированным куском желания Фрейда. И в силу исторических причин узнать о том, каковы же были природа и происхождение этого странного интереса мэтра к копанию в бессознательном истерических больных, мы уже никогда не сможем. Именно поэтому этот пробел навсегда останется для аналитиков и их сообщества чем-то относящимся к Реальному, Реальному самого психоанализа.

При этом приведшее к возникновению нового метода эксцентричное влечение Фрейда отнюдь не являлось чем-то таким, что было бы свойственно всем последующим аналитикам. Оно было весьма специфично на уровне акта высказывания. Но и на содержательном уровне регулировалось тем, что можно назвать личными идиосинкразиями Фрейда. Именно в этом смысле мы можем сказать, что несмотря на то, что есть в анализе нечто, что передается от аналитика к аналитику, всегда остается также и то, что передачи не подлежит.

По мнению А. Денисюка, каждый аналитик представляет собой своеобразного Франкенштейна. С одной стороны, его желание определяется на стыке его собственного субъектного желания (условно доаналитического) с желанием аналитика (как общей функцией, основанной на аналитическом Я-Идеале). С другой – в это последнее включено сырое, внеаналитическое желание самого Фрейда.

Таким образом, желание аналитика принципиально не может выступать в качестве гарантии того, что анализант повсюду получит один и тот же психоанализ. Анализ с каждым аналитиком будет неповторим. Именно поэтому психоанализ услугой не является. Скорее, это такой ресторан, в котором вы не можете заранее знать, какое блюдо вам предстоит отведать.

Каждый аналитик в своем становлении должен вновь изобрести и себя в качестве психоаналитика, и практику, которая под знаком психоанализа будет эффективно функционировать. В этом изводе, необходимо признать, что каждый новоиспеченный аналитик, если мы говорим именно о психоанализе в строгом смысле этого слова, оказывается аналитиком на какой-то другой лад. Чтобы им стать, он вынужден обозначить его аналитиком по преимуществу, а следовательно, аналитиком единственным в своем роде. Что в силу парадоксальной структурной диалектики, на принципах которой функционирует бессознательное, означает, что для всех прочих (в первую очередь для своего же собственного сообщества) он не психоаналитик вовсе. Или, если все же рассматривать его в качестве такового, как психоаналитик со штрихом, психоаналитик под знаком психоаналитика. Именно здесь подозрения насчет нарушений, предположительно исходящих из нестандартизированности образования аналитика и искусственности психоанализа как практики, и коренятся.

Если мы признаем во Фрейде психоаналитика по преимуществу, то мы не можем считать психоаналитиками всех прочих, методу Фрейда наследующих. Также и анализант: до какого-то момента он вынужден признавать аналитиком только того, кто ведет его личный анализ, что означает, что к аналитическому статусу всех прочих, в том числе и к себе, как будущему потенциальному аналитику, может быть поставлен большой вопрос. Именно здесь коренится та нетерпимость, которая свойственна аналитикам, еще не закончившим свой анализ и окончательно не размежевавшихся с тем, кто произвел их в качестве аналитиков на свет. Ведь именно желание Фрейда устроило все таким образом, что для отдельного анализанта, впрочем, как и для аналитика (коль его произвел на свет вполне конкретный аналитик), на перекрестье символического, воображаемого и реального, аналитик – это экземпляр уникальный и единственный в своем роде.

Именно в точке этого средостения, в месте непроанализированности психоанализа, и должен аналитик совершить свое собственное изобретение, выбивающее его не просто из ряда прочих аналитиков, но из символически установленного места аналитика. Это означает, что он должен выступить в качестве правонарушителя, злоумышленника. Однако это отнюдь не лишает его статуса аналитика, но, напротив, возводит его практику в ранг сугубо аналитической и “работающей”. Пользуясь словами Ж. Лакана из десятого семинара: “Или наша практика ошибочна, или мы признаем это”1.

Именно здесь мы встречаем аналитика, который настаивает на том, чтобы члены его школы выражали приверженность тому или иному кандидату на выборах президента. Кто-то слишком вольно обращается с наследием мэтров, производя теорию, которая как будто не наследует тому, на что в своих построениях он опирается. Какой-то из аналитиков становится главой школы или ассоциации, обнаруживая слишком явную претензию на господскую позицию. Кто-то неподобающим аналитику образом репрезентирует себя в соцсетях или выказывает чрезмерный политический ангажемент. В итоге многие из аналитиков так или иначе обнаруживают себя в позиции многостаночника от психоанализа, замахиваясь на то, что аналитику предположительно не подобает.

С “неэтичными” жестами аналитиков и их обнародованием мы сталкиваемся почти каждый день. Однако о том, откуда в данном случае действительно дует ветер, мы зачастую не смеем даже предположить. Оно и понятно, ведь тот пробел, о котором было сказано выше, и есть то самое Реальное психоанализа, которое прочно-напрочно помещено под спуд вытеснения.

Однако именно в этих злоупотреблениях аналитической презумпцией и проявляется отнюдь не нейтральное, но неполиткорректное и строптивое желание аналитика. И именно эти эксцессы и протуберанцы аналитического желания делают психоанализ тем, чем он является, обеспечивая анализанта карт-бланшем на изменения. В этой специфической ошибке, в этом тактическом сбое, носящем по линии желания бессознательный характер, и коренится верность психоанализу и желанию Фрейда. Пусть даже это будет какая-то “другая” верность со штрихом, верность под знаком верности.

Не следует ли нам, вслед за Смулянским, реактуализировавшему Лакана через дерридианскую деконструкцию, обратить взор на концепт “наследников без наследства”, той “верности”, которая тем более остается верностью, чем менее она верна, той неблагодарной благодарности, которая тем больше сохраняет себя, чем меньше в ней прямой благодарности и преемственности делу отцов? Ведь, в конечном счете, психоанализ в своей основе – это неудобоваримая, раздражающая и даже возмутительная практика, в которой, выражаясь словами того же Смулянского, должно быть “достаточно горячо, чтобы не искать трансгрессии и преодоления наличного порядка бытия где-то на стороне”.

Есть повод задуматься над привычными подходами к осмыслению психоанализа как своебычной практики, институции, а также места аналитика в аналитическом сообществе, в которое, кроме аналитика, вхож также и анализант.


2. Психоанализ: институция против этики

Что такое психоанализ?

При ответе на этот вопрос не будет ошибкой указать на двухчастное деление психоаналитической дисциплины на теорию (или метапсихологию) и клинику, сердцевиной которой являются переносные отношения, достигающие кульминации в аналитическом акте. Если же углубиться в вопрос и соответствующую литературу, мы необходимым образом наткнемся и на третью составляющую. Однако данный пункт для многих окажется далеко не столь очевидным и однозначным, как первые два. Здесь мнения ощутимо расходятся.

Так, например, в интерпретации миллеровской школы (здесь и далее – структуры, подчиняющихся Жак-Алену Миллеру: Школа Фрейдова Дела (ECF), Новая Лакановская Школа (NLS) и их национальные подразделения и инициативы, Всемирная Ассоциация Психоанализа (WAP)) место институционального звена должна заступить именно этика.

В курсе введения в лакановский психоанализ, составленном одним из российских членов Новой Лакановской Школы (NLS) говорится следующее: “Эта симптоматичность находится в центре теории, потому что теорию психоанализа в этом плане не стоит мыслить как теорию совершенно замкнутую. Это теория, включающая в себя определенную неполадку. И в сердцевине клиники, клинической практики. Опять же это такая клиническая практика, которая ориентирована на то, чтобы симптом не столько погасить, сколько его очертить. И, соответственно, этика. Этика как раз ориентирует и теорию, и клинику – в плане уважения к тому симптоматическому, болезненному, что есть в жизни каждого человека”.

Вопросы, напрашивающиеся в данной связи, могли бы звучать следующим образом:

В чем именно пресловутая этика черпает карт-бланш, позволяющий ей довлеть в сопредельных измерениях анализа? Что в этике такого (помимо собственно самой по себе этики), что удостоверяет ее необходимость, неотменимость? То есть в силу чего она должна быть регулятором происходящего и в теории, и клинике? Почему, собственно, аналитик или анализант не могут быть неэтичными, почему их не могут направлять иные (не- и даже вне-этические) координаты? Почему этика заявляется в качестве константы аналитической процедуры как таковой, а не переменной развития аналитической теории? Действительно ли с этикой, о которой идет речь, связано поддержание (или утрата) аналитического статуса? Может ли он, обретенный, оказаться утраченным в принципе?

Этика – удобный инструмент в руках администратора. Это то, что позволяет держать аналитиков на коротком поводке лояльности и сдержанности в вопросах теоретического творчества. Задаваясь вопросом о степени своей этичности, аналитик волей-неволей оказывается вынужден сдать позиции в области своего Я-Идеала, уступив его место внешнему объекту. Заставляя аналитика постоянно сверяться с этическими координатами, этика поддерживает хроническую тревогу аналитика относительно сохранения своей аналитической позиции. При этом речь идет вовсе не о той тревоге, что является топливом аналитического процесса и катализатором переносных отношений.

Аффект, порождаемый в аналитике перманентным беспокойством сообщества по поводу этической чистоты всего происходящего на пространствах психоанализа, укреплению аналитической позиции первого не способствует. Другими словами, речь в данном случае идет даже не столько о самой этике, сколько о том образе действий, той актности, которую фукционеры сообществ этической проблематике ниспосылают. Хотя, как мы видим, данный подход миллеровских институций вносит очевидное искажение и в саму терминологию: осуществляется подмена двух терминов – этики как некоторого идеала и желания как функции.

При этом имеет место сдвиг. Перефразируя Лакана: требование этики подменяет собой этику желания как такового. На доступном наблюдению уровне это принимает самые что ни на есть комичные формы: усердие по соблюдению этики психоанализа и обереганию психоанализа от профанизации внешне носит узнаваемые всеми черты обыкновенного сектантства. Проблематизация психоаналитической институции как привилегированной области действия аналитического желания подменяется вопросом школы и лояльности ее главе.

Корпоративизм свойствен миллеровским организациям не случайно. Ведь именно этический кодекс, цементирующий корпорацию – это то, пожалуй, единственное, что может вопрос этики в условиях отсутствия под ней подкладки Реального хоть как-то подкрепить, оправдать.

Я настаиваю на том, что на деле никакой этики психоанализа в качестве его третьего и неотъемлемого звена и основания не существует. Следует говорить лишь об этике желания.

В 2023 году на базе дискуссии, предложенной А. Смулянским, на встречах семинара “Парадоксы желания”, а также в рамках инициатив объединения “Lacan Link”, обсуждался вопрос психоаналитической институции как третьего измерения психоаналитической процедуры, наряду с метапсихологией и клиникой. Организационная составляющая психоанализа была определена Смулянским в качестве Реального психоанализа, изнаночной стороны его бессознательного, того, что психотизирует и позволяет посчитать за одно аналитика и анализанта.

При этом воображаемый регистр был представлен знанием – психоаналитической теорией, а символический – клинической работой.

Каждое из звеньев данного боромеева зацепления проверяется двумя другими и, в свою очередь, поверяет каждое из них вкупе с соседним.

Также в семинаре этого года мной было сформулировано необходимое в данных условиях ниспровержение того, что обычно принято называть этикой психоанализа, поскольку именно она в качестве паллиативной заплатки призывается на место того психотизирующего зияния, которое являет собой изначальная и неустранимая конфликтность психоаналитической институции. Другими словами, этика выступает в качестве чего-то такого, что должно вытеснить, избежать вопросов Имен Отца психоаналитической дисциплины и желания аналитика там, где обе эти материи оказываются для сообществ и аналитиков крайне неудобными и невыносимыми. И вытеснение это преломляется и на уровне теории, и на уровне клиники.

Неудобство связано с тем, что и Имена Отца и желание аналитика на поверку оказываются инстанциями отнюдь не столь стабилизирующим и смиряющим, как принято считать. Дело обстоит скорее противоположным образом. Коротко говоря, они и есть то, что несет раздор и опустошение, то, что предопределяет неравновесность и неудобство как в кабинете, так и во взаимодействии аналитиков в рамках своих сообществ.

Каждый участник внутри институциональных отношений оказывается в особо уязвимом, подвешенном положении того, на кого в любую секунду способен обрушиться гнев сообществ за то, что он якобы посягает на то, на что ни при каких обстоятельства не должен – на место аналитика. Применение этического аргумента – сколь бы тщательно он ни очищался от налета этик “всех прочих”, доаналитических – приводит к тому, что аналитическое де-местничество (а-местничество) обнаруживается в другом месте и в видоизмененной форме – в виде запрета на обладание знанием. Предполагается, что такой уверенный в своем знании с этим знанием совокупляется, перверсивно и непристойно им наслаждается, на что ему не преминут указать.

Именно вокруг организации допуска, с одной стороны, в сан причастников аналитического знания, а с другой, вождения в психоаналитическое сообщество и выстраивается институциональное измерение психоанализа, которое в местах своего провала немедленно восполняется вопросом этики.

Однако невозможно не заметить, что самая сильная ставка на этику делается именно там, где малейший намек на идентификацию способен лишить происходящее и всех его участников психоаналитического статуса. И, как это ни парадоксально, очаги этического аристократизма совпадают с наиболее лаканизированными участками психоаналитического поля.

Здесь мы встречаемся с тем, что можно было бы назвать плетением кружев психоаналитической мифологии. Насколько бы результаты анализа здесь ни характеризовались как непредсказуемые, возможно нежеланные и даже разочаровывающие, они все равно продолжают живописаться как определенно благоприятные. Где, как не в лакановской литературе, можно встретить рассуждение, которое воспевает наступающую в конце анализа встречу со своим желанием как нечто субъекта стабилизирующее, урезонивающее (нормализующее) и приводящее его к наиболее оптимальному (желательному для всякого) режиму функционирования. Пусть и невзирая на то, что в так называемом качестве жизни он, возможно, что-то даже и потеряет, в любом случае сама по себе синхронизация со своим желанием не должна вызывать сомнения в своей предпочтительности перед перспективой так и остаться никогда не проанализированным. Отсюда и само представление о встрече с желанием как о чем-то возвышенном, доблестном, о выборе в его пользу как о шаге несомненно правильном, в отличие от лукавых кажимостей идентификации, которыми захвачен субъект, обошедший анализ стороной. В литературе, изобилующей ссылками на Лакана, нас постоянно знакомят с умерщвляющими желание аватарами пост-пост-общества, психотизирующим воздействием гаджетов, подключающих наши тела к десубъективирующей матрице капитала, одним словом, со всем тем, что увлекает субъекта на пути перверсирования закона и непристойного наслаждения, извлекаемого из потребления собственных образов и товаров массового спроса.

При этом интересно, что, несмотря на заявления об уникальности и неповторимой своеобразность желания каждого субъекта, его враги по странному стечению обстоятельств в каждом тексте предстают в одном и том же неизменном обличии. Другими словами, отметая понятие нормы там, где необходимо привлечь к анализу внимание субъекта, который в силу специфики обустройства его фантазма, придает своей особости и неповторимости в глазах Другого определяющее значение. Там же, где патетика не-вместности и вне-мирности оказывается неудобной – в области описания результатов аналитической практики – желание и способность на него опираться начинают описываться в терминах, в которых сложно не расслышать риторику нормализации: оно и обратно вписывает в социальные связи, и дарует законное место в этом мире. В общем, смиряет субъекта с эффектами кастрации и нехваткой бытия.

Этика желания (в том числе и желания аналитика) и желание как таковое (в том числе желание самого психоанализа) оказываются материями крайне неоднородными. Первая не может рассматриваться даже в качестве замещающего эрзаца второго. На поверку они оказываются друг по отношению к другу в конфликтной позиции. Именно там, где этика может быть тем или иным образом попрана или обойдена, желание о себе и заявляет. Именно об этом заговаривает Лакан на стыке X и XI семинаров. Желание – это то, что, заявляя о себе, отягощает положение дел, то, что чревато плодами гнева и скорби. Желание мятежно, оно злонравно и разрушительно. Любой аналитик знает, как строптив становится анализант в те моменты анализа, когда за него начинает говорить желание. В конце концов, именно желанием порождается и управляется практика, визитной карточкой которой является тревога и неудобство, раздраженность и эпизоды отчаяния, неудовлетворенность и разочарование.

То же самое можно сказать и о том, как в свете желания способна вести себя институция (сообщество) психоаналитиков: и целые группы, и единичные представители. Вспомним хотя бы те изгнания, которым подвергал своих учеников Фрейд, или исключение Лакана из IPA в 1963 году. Однако и сегодня страсти по коллегам-психоаналитикам продолжают не утихать. Бесконечные дрязги, разоблачения и взаимные упреки сопровождают жизнь каждого, кто подвизается на психоаналитическом поприще. Источником подковерного интриганства и скандализации, которой сообщества проанализированных соперничают разве что с театральным закулисьем, также является желание и дирижирующая им Отцовская Метафора.

Итак, мы вынуждены переставить акценты с психоаналитической этики на этику желания. Таким образом, первая перестает быть третьим звеном аналитического боромеева узла. Впрочем, последняя также не занимает этого места: она предстает в качестве того, что неравновесно распределяется по этим трем звеньям: и на теорию, и на клинику, и на институцию. Однако также очевидно, что этика не может обусловливать саму же этику. В этом последнем случае мы неизбежно сталкиваемся с тавтологией, которая может свидетельствовать лишь о сползании структуралистской аналитической мысли на уровень социально-критической теории базового образца.

Если же этика, о которой следует (если следует вообще) говорить – это не этика, довлеющая сама себе, а этика желания, то никакой надобности совершать отслеживание и урегулирование отклонений от соответствующей этой этике позиции просто-напросто нет. Как известно, ключевой патогномоничной характеристикой желания является автоматизм. Именно автоматизм можно было бы назвать вторым именем этики желания. Желание всегда вернет вас на ту колею, которую некогда проторили судьбы влечений, и извернуться таким образом, чтобы избежать этой инерции, не получится. В этом-то пункте и сходятся влечение смерти и этика желания. Последняя не нуждается в особом внимании или в специальном обращении. Этика, как и смерть, приходит тогда, когда это необходимо и когда их не ждешь. Желание анализа, равно как и желание аналитика, в соответствующей ему ситуации всегда уже имеет место и так. Они всегда уже сработали. И проявляется эта реализация в том, что можно назвать отклонениями от этики, этическими отреагированиями.

Так же как желание сопротивляется самому себе, оно сопротивляется и своей этике. Скорее всего, именно там, где мы встречаемся с нарушением пресловутой этики, пренебрежением или злоупотреблением ею, мы должны быть готовы к тому, чтобы засвидетельствовать в этом след тени промелькнувшего мимо аналитического желания.

В этом и состоит мой основной тезис: этика психоанализа существует именно для того, чтобы тот или иной конкретный психоаналитик в своем становлении выработал свой уникальный способ вытирать о нее ноги. Чтобы переступить порог психоанализа, сперва необходимо отереть подошву сапог о коврик этики, но только таким способом, на который психоаналитический Другой того или иного конкретного аналитика по большому счету смог бы закрыть глаза. И мы все свидетели того, как это повсеместно происходит. Даже если тот или иной аналитик не запятнал себя излишествами самопрезентации в соцсетях, щегольством, пижонством или претензией на место знающего, если он не был замечен в господских жестах или – о боги! – в порочных и порочащих связях (что бы это ни означало), он все равно, так или иначе, окажется в глазах большинства коллег некошерным. И это отнюдь не лишает его аналитического статуса, он не теряет рукопожатности, в том смысле, что – перефразируя известный афоризм – хороший аналитик – мертвый аналитик. Иными словами, как бы сообщество ни отказывало такому изгою и отшепенцу в праве на ношение “гордого” звания психоаналитика, с психоаналитической позиции это его не смещает, аналитической признанности в символическом не отнимает. Не отнимает, но колеблет, хотя именно эта сейсмическая подверженность и нестабильность придает его бытию аналитиком дополнительные основания.

Если провести линию связи между символическими позициями аналитика и женской сексуационной позицией, реализуемой в обсессивном профиле, – а именно с женской позицией аналитика сближает его сексуационное становление, – мы увидим сходство их положения в Реальном. Если обсессик, сексуированный по мужскому типу, еще только должен снискать признание (ибо для него это измерение находится в символическом регистре) на основании представления о том, что он является избранником, баловнем судьбы, счастливчиком, и дело стоит лишь за тем, чтобы просто дождаться своего часа, то в случае с  аналитиком и навязчивой женщиной все обстоит в известном смысле с точностью до наоборот. И тот и другая, в отличие от обсессивного мужчины, оказываются уже признанными, при этом признание это оказывается им доступным в качестве тех, на кого падают удары судьбы, то есть скорее в негативном смысле. Они признаны как терпилы, как те, на ком Другой, будь то боги, фатум или влиятельная институция, срывает злость.

При этом, как видно, аналитик идет наперерез этике и желанию отнюдь не специально или сознательно. Все это происходит опять-таки автоматически, на основании внутренне противоречивой и неравновесной природы самого желания. В этом смысле аналитик является не субъектом направленного действия, а лишь эффектом, проявляющимся на стыках нескольких дискурсов, и подвижным соединением между более стабильными культурно-историческими формациями. Иначе говоря, аналитика, как и женщины, не существует в еще более радикальном смысле, чем субъекта современности. Аналитик может быть аналитиком лишь на особых, не совпадающих с резонами прочих аналитиков, основаниях. И эта специфичность черпается им в первую очередь в своеобычности изобретенного им способа обходить этику психоанализа, манкировать ею, так же как женщина реализует это “не-все”, которого по словам Лакана “не надо бы”. В аналитике тоже есть что-то от “не надо бы” по отношению к аналитической этике и желанию. Каждый аналитик совершает это изобретение на основании своего собственного исходного симптома. В результате появляется уже другой симптом, завязанный на аналитического Другого.

При этом существуют и такие специалисты, которые с особым упорством и ревностью стараются блюсти незамаранность своего аналитического достоинства, держать его в исключительной чистоте и строгости. Обычно их концентрация велика на территориях наиболее плотно лаканизированных. Однако, и в этом случае, внешне безупречная репутация не может спасти от злоупотребления, которое, обнаруживаясь в неожиданном для “отличников” месте, остается ими незамеченным. Настаивая на необходимости, возможности и способности (по крайней мере своей собственной) поддержания непогрешимости психоаналитического реноме, образцовости практики, в первую очередь со стороны ее нейтральности, отказа аналитика от позиции знания, абсолютизации презумпции уникальности каждого анализанта и т.д., такой аналитик, даже отрицая это, смещается на позиции блага, благотворности последствий анализа, пусть даже эта благоприятность и была бы для анализанта изначально сомнительной, не соответствующей его представлениям и надеждам, в итоге им не узнанной и обнаруженной в том месте, в котором он и не планировал оказаться. Иначе говоря, “аналитик-перфекционист” пренебрегает едва ли не основной лакановской максимой, гласящей: “Или наша практика ошибочна, или мы признаем это”. Пользуясь делезианским теоретическим аппаратом, можно сказать, что психоанализ работает только в качестве поломанной желающей машины, она постоянно ломается, сбоит, но именно в силу этого продолжает движение. Именно этого, многие из так называемых (или называющих себя) лакановских аналитиков, признавать, похоже, не склонны.

Анализ может состояться только и исключительно в силу сбивающей с толка и вводящей в тревогу крайней двусмысленности и неоднозначности позиции аналитика, а также ошибочности, заложенной в сердцевине его акта. Анализ нацелен не на истину, а на акт, который с этой последней может не пересекаться вовсе. Вопреки всеобщей убежденности психоанализ по самой своей сути не является нейтральным и стерильным методом, шприц Фрейда изначально был и всегда будет грязным. И его делает таким именно то, без чего он не может состояться, что укоренено в самом его истоке – желание аналитика.

Ни один анализ не обходится без соблазнения знанием, участия и реализации позиции предположительно знающего, заигрывания с воображаемым, спектакулярности и иньекции чего-то привнесенного, чего-то “от аналитика” и его желания. Чего-то не столь чужеродного и постороннего, как обычно об этом говорят: как известно, аналитик в анализе должен не только занять место объекта-причины желания анализанта, но и стать краеугольным камнем в построении последним своего собственного аналитического Другого. Тем самым нельзя сказать, что в конкретном анализе есть что-то принадлежащее сугубо аналитику, а есть что-то являющееся достоянием исключительно анализанта. Перенос смещает позиции этих сторон одну относительно другой (заступая и накладывая их друг на друга) таким образом, чтобы объект и акт, направленный на него, оказались одним на двоих (только в этом конкретном анализе, только в условиях данного переноса).

Кто-то из читателей заметит, что описанная траектория нарушения/злоупотребления этикой или формула “институция против этики” также представляет собой своеобразную этику. Что ж, так оно и есть. По всей вероятности, мы обречены до поры натыкаться на этический аргумент и одновременно ему сопротивляться, стремиться его преодолеть, обойти. Видимо, вопросы этики психоанализа исчерпают себя только с уходом с исторической и культурной сцены субъекта современности, впрочем как и с закатом эры самого психоанализа. Вероятно, этот момент также будет являться нераспознанной, неузнанной нами границей, знаменующей завершение текущего, XX века.