back-img

Перевела Евгения Конорева
Редактор Иван Скопин

Оригинал здесь 

Текст статьи был также зачитал Тупинамба
на конференции от Артеля Психоаналитических Исследований
“Психоанализ и политика” 12 февраля 2023

Габриэл Тупинамба

Психоанализ для активистов?

 

Большая часть литературы о связи между Фрейдом и Марксом посвящена различным теоретическим корреляциями, которые между ними можно провести. История подобных теоретических усилий знает множество крайне отличных друг от друга проектов. Тем не менее, в качестве общей точки пересечения мы все же можем выделить наиболее узнаваемые стратегии, которые свойственны многим авторам и разным концептуальными позициям.

Во-первых, это стратегия, заинтересованная в психоанализе как дополнительном идейном аппарате, способном поддержать марксистский взгляд на определенные социальные феномены: здесь сразу же приходят на ум исследования Франкфуртской школы в области “авторитарной личности” или работа Леона Розичнера о “границах буржуазного индивидуализма”. Во-вторых, это проект, особенно подчеркивающий, что психоанализ, будь то в его актуальном виде или в одном из его ответвлений – это дисциплина, имеющая свой собственный политический вес и несущая некий освободительный потенциал – например, в лице таких мыслителей, как Фромм, Райх, а также Гваттари с его шизоанализом. Наконец, в случае таких мыслителей, как Жижек и Кордела, мы имеем дело с третьей стратегией: здесь не только воспринимают всерьез те вызовы, которые психоанализ и марксизм бросают современной философии, но и предлагают обновленные трактовки современных канонов в попытке подорвать наше привычное понимание самых базовых понятий, таких как “реальность”, “сознание”, “свобода” и т.д. Несмотря на то, что эта типология не является исчерпывающей – безусловно, среди указанных стратегий упускается множество других тонких и удивительных рассуждений – все же этого достаточно для предположения, что действительно устойчивое представление о возможностях задействовать психоанализ в актуальной политической практике встречается не так уж и часто.

На самом деле, сама эта идея намного более расплывчата, чем кажется на первый взгляд, а привычная аура психоанализа как чего-то бесконечно актуального, поскольку он якобы способен проникнуть в самую суть ключевых вопросов человечества, почему-то рассеивается, как только мы зададимся вопросом: что мы могли бы действительно делать при помощи психоанализа, когда мы собираемся вместе, когда мы строим планы и разрабатываем стратегии, делимся друг с другом опытом и протестуем, коллективно обдумываем наши ошибки и следующие шаги? Кажется, что вполне естественным применением психоанализа в рамках политической жизни – как следует из самого его названия – было бы его использование в качестве мощного аналитического инструмента, позволяющего расширить наши возможности по объяснению различных феноменов, таких как эффекты массового потребления, структура современной семьи, функционирование идеологии, логика популизма, субъективные последствия неолиберализма и т.д. Однако проблема в том, что, если мы согласимся с таким применением психоанализа в политических целях как наиболее эффективным, мы парадоксальным образом предадим наши обязательства как перед марксизмом, так и перед самим психоанализом. Такой подход предает определенную марксистскую диспозицию, поскольку предполагает неоправданное безразличие к условиям производства самих аналитических прозрений, как если бы между тем, что происходит в клинической практике, в драмах психоаналитических школ, и самой производимой психоанализом теорией не было никакой связи.

Не должна ли нас как марксистов интересовать “секретная обитель” маленькой психоаналитической фабрики – функционирование ее институтов и материальные условия ее практики? Вместе с тем, мы как психоаналитики сталкиваемся с другой проблемой: одним из фундаментальных свойств нашей практики является возможность слушать пациентов только при условии, что наравне с ними мы сами подвержены тем же бессознательным отклонениям, идентификациям и удовлетворениям – словом, чтобы слушать другого, нужно знать, как слушать в качестве другого себя. Здесь не может быть исключений. Поэтому, как психоаналитики – не должны ли мы отнестись с подозрением к тому, что выводы, сделанные в рамках нашей практики, применяются в одностороннем порядке – как к критике капиталистической идеологии, так и к критике политики правого спектра без учета отдельных проблем и препятствий самой освободительной политики?

Эти два методологических обязательства – перед практикой, а потом уже перед теорией, и перед внутренним разделением, а потом уже перед внешним – могут быть использованы для предложения иного исследовательского проекта, основанного на адекватной дозе исторического материализма, целью которого будет увидеть сокрытое за той идеалистической картиной, которую психоанализ сам себе предлагает. Как только в пространство политической встречи мы введем лишенного иллюзий психоаналитика, мы сможем предложить конкретный набор инструментов для активистской борьбы. Может показаться, будто мы просто выступаем за то, чтобы каждому политическому коллективу был приписан психоаналитик, чьей задачей было бы заниматься неврозами его членов, решать конфликты и т.п. Несмотря на то, что некоторая “аналитическая интуиция” в политических пространствах могла бы оказаться кстати – хотя бы с точки зрения понимания того, что наши идеалы и моральные императивы могут быть источником психических страданий, – то, к чему мы здесь апеллируем, это скорее более амбициозная задача. Изучение действенности самого психоанализа может подсказать нам новые идеи о вариантах совместного взаимодействия.

На самом деле, с точки зрения задачи поиска оснований, общих как для анализа, так и для политической организации, это очень хорошая отправная точка. В конце концов, клиническая практика и есть то, что мы делаем совместно, причем весьма конкретным и своеобразным образом. Как и большинство услуг, психоанализ – это работа, предполагающая некоторое социальное взаимодействие. Его отличительной особенностью, однако, является то, что предмет работы аналитической сессии переплетен с этим самым взаимодействием: с его паттернами, повторениями и лежащими в их основе предпосылками. Перенос – это психоаналитическое имя для того типа отношений, которые устанавливаются между аналитиком и анализантом. Это отношение, без которого психоаналитический процесс как таковой попросту не состоялся бы.

Хотя мы склонны думать о переносе так, будто он сводим к набору допущений, которые пациент “переносит” на личность аналитика – и которые аналитик должен был бы отбросить, чтобы сосредоточиться на настоящих проблемах, – на самом деле, на клиническую сцену переносится сама динамика между пациентом и аналитиком, т.е. отношения любовного характера. Это различие имеет большое значение. В то время как предположение, будто кто-то представляет для меня потенциальную угрозу, может оставаться только в моей голове, как только я начинаю относиться к кому-то как к потенциальной угрозе для себя или веду себя так, словно я должен защитить себя от этой угрозы, – это уже становится настоящим отношением, чем-то таким, что присутствует здесь и сейчас, вне зависимости от того, что я подумал в этот момент. Когда в конце своей знаменитой работы “О динамике переноса” Фрейд утверждает, что “в конце концов, никого нельзя убить in absentia или in effigie”1, он указывает на это фундаментальное клиническое различие посредством переноса. Те паттерны отношений, которые мы развили в ходе своего исторического становления – последние, кстати, могут быть настолько сингулярными, что определяют наши аффективные связи только с одним единственным человеком – становятся настоящим, актуализируются в рамках клинического пространства в качестве конкретного типа отношений, выйдя за рамки того, о чем пациент просто рассказывает. Только таким путем объект психоаналитического лечения – наши либидинальные привязанности – становится действительно материальным: тем, что существует независимо от наших мысленных репрезентаций и что, соответственно, можно зарегистрировать и преобразовать путем определенных вмешательств.

Перенос интересен не только как отправной пункт в связи с тем, что он определяет тип интерперсонального взаимодействия, которое имеет место в рамках клинического сеттинга. Он также является единственным из четырех фундаментальных понятий психоанализа, предложенных Лаканом (остальные три – повторение, бессознательное и влечение), которое действительно накладывается на конкретные границы аналитического процесса. Когда мы присутствуем на аналитической сессии, мы находимся в переносных отношениях, но после сессии, в остальных отношениях перенос прекращается (хотя предполагается, что мы продолжаем обладать бессознательным и нами продолжает управлять механизм повторения, так что мы повсюду обнаруживаем странные формы удовольствия). Диахронически под переносом подразумевается вход в аналитический процесс, “штука”, над которой работают в самом процессе, а также его исход, когда, по словам Лакана, происходит “ликвидация переноса” и опустошение этой смещенной либидинальной связи. Для нас как для марксистов – и в особенности той части марксистов, которая интересуется эпистемологией, – перенос должен иметь особое значение, как одно из немногих психоаналитических понятий, которые не подвергаются идеологической универсализации, оставаясь прочно укорененными в том, что делают люди и как они взаимодействуют в рамках конкретного пространства и практики. Психоаналитики также имеют веские основания дорожить этим понятием как потенциально новой точкой соприкосновения с политическим мышлением. Даже несмотря на то, что политическая теория зачастую предлагала приют лакановским концепциям, практически не применимым к нашей реальной работе, – как, например, логика “не-всего” или “дискурс университета”, – большая часть того, что мы действительно знаем как аналитики, имеет отношение к работе с переносом. Здесь и находится основная часть все еще непрописанного, приземленного ноу-хау того, чем психоанализ действительно является. И мы рассчитываем на то, что именно здесь аналитики могут внести наибольший вклад в то, как мы на самом деле действуем в роли активистов или организаторов.

Выше мы упомянули, что перенос – это не вопрос того, что субъект приписывает другому, но скорее разыгрывание определенного отношения, включающего как аналитика, так и анализанта. Безусловно, почему нечто вообще подвергается “переносу” – остается вопросом. И здесь необходимо разобрать еще один важный элемент этой головоломки, а именно свободные ассоциации. Несмотря на то, что “золотое правило психоанализа” – указание говорить все, что приходит вам в голову – все же имеет некую долю нормативности, вселяя смелость в тех людей, которые в противном случае были бы слишком сдержанными, чтобы высказать мысли и ассоциации, которые приходят им в голову во время сеанса, его роль в анализе гораздо более структурна и парадоксальна. Тот факт, что вас побуждают говорить свободно, на деле представляет собой невозможность, поскольку если вы действительно решите делать только это, то в действительности вы сразу перестаете действовать неограниченно, исполняя именно то, что от вас требовалось. Если же вы решите сосредоточиться на том, что, как вам кажется, является для вас объективно важным или что, по вашему мнению, от вас ожидает услышать аналитик, то именно в данном случае вы действуете свободно, поскольку никто не просил вас говорить именно об этом. Вероятно, свободные ассоциации являются определяющим фактором, обособляющим клинический сеттинг от остального мира. Они замыкают пространство, в котором нормативные обязательства между пациентом и аналитиком смешиваются, и становится неочевидно, что именно требуется от говорящего. На фоне этого разъединения – Лакан сказал бы “не-отношения” – и возникает перенос как замещающая связь или отношение. Поскольку определенный тип межличностного взаимодействия, возникающий в этот момент, имеет множество связей с другими аспектами жизни пациента, можно предположить, что в некотором смысле он повторяет и воспроизводит тип аффективной связи, которая была установлена ранее, даже если она никогда не была прожита непосредственно в опыте. Таким образом, перенос – это название состоящего из аналитика и анализанта отношения, которое разыгрывает часть собственного “внутреннего языка” пациента в клиническом пространстве, как если бы его субъективный мир был неожиданно искажен и растянут с целью вшивания этого странного и парадоксального взаимодействия, побуждаемого свободными ассоциациями, в ткань психической жизни анализируемого, интегрируя его с другими репрезентациями, образами и аффектами.

Другими словами, в основе аналитической практики лежит триадная структура: парадокс свободных ассоциаций, установление отношений переноса и возможность преобразования ранее неявных или чрезмерно ригидных различий изнутри этой актуализированной динамики. В каком-то смысле можно сказать, что в результате аналитического вмешательства свободные ассоциации – этот невозможный императив – возвращается в своей более управляемой форме: анализ делает возможным появление новых способов связывания старых идей, воспоминаний и даже самих слов.

Хотя для нас как для радикальных активистов полезно уже понимание того, что можно обучиться и научиться занимать критическую позицию, основанную на слушании, а не на говорении, – позицию, которая признает, что некоторые вмешательства возможны только в меру нашей готовности обживать чужие языки и работать с их различиями, а не с нашими, – есть все же небольшая деталь, которая мешает нам просто импортировать эти аналитические прозрения в политическую практику. Проблема в том – и это опять же почти всегда замалчивается в психоаналитической литературе, хотя и совершенно очевидно в аналитической практике, – что существует предел тому, какие вещи могут возникнуть в рамках переноса в клинической практике, предел, который мы не хотим просто переносить на политику.

Тупик, о котором идет речь, заключается в том, что, по-видимому, существует достаточно обоснованная корреляция между формой клинического взаимодействия и формой устанавливаемого переноса, т.е. формой связи, которая актуализируется в общем пространстве. В конце концов, на сессии присутствуют только двое, и либидинальные сценарии, разыгрываемые в рамках переноса, будут также скорее дуального характера – речь всегда идет о субъекте и о Другом, каким бы ускользающим и расплывчатым этот невидимый партнер ни был. В психоаналитической литературе это противопоставление “мощности множества” аналитического сеттинга и того факта, что перенос актуализирует только дуальные отношения – как правило, любовного характера, – объясняется путем перестановки терминов: в клинике становятся излечимыми только любовные отношения, потому что такова природа всех субъективных связей! Но любой психоаналитик знает, что есть травмы, не подлежащие клиническому воздействию – это события и ситуации, которые, подобно либидинальным травмам, возникающим в клинической работе, представляются пациенту неизвестным, но интенсивным переживанием, однако, в отличие от любовных связей, их структуру в клинике воспроизвести невозможно.

Мать, по вине полиции потерявшая сына: то парадоксальное, что сопровождает ее как чужеродное тело или неотвеченный вопрос – это не ее отношение к полицейскому-убийце, но, скорее, опосредованное полицейским отношение, которое связывает женщину с целой институцией и ее сомнительным обликом. Поэтому неудивительно, что ее недоверие к институциональным авторитетам будет актуализировано и воспроизведено скорее при обращении к терапевту, работающему в государственной больнице, где терапевт также представляет некий институт, чем у меня, в моем личном кабинете. Форма травмы – тот тип социальной связи, которую она задействует – ограничивает форму сеттинга, в рамках которой тупик будет актуализован и проработан. В моем личном кабинете все, что эта скорбящая женщина может сделать – это соотнестись с трагическими действиями в воображении, поскольку здесь нет возможности включить меня в их действенную реконструкцию. У психоаналитического переноса есть свой предел.

Итак, мы подошли к сути нашей гипотезы. Из нашего обсуждения этой конкретной практики мы извлекли два общих принципа. Первый мы можем назвать принципом композиции: аналитики взаимодействуют с бессознательным их пациентов, соглашаясь – посредством переноса – стать “суррогатом” части их бессознательного мира. Второй принцип – это принцип гомогенности: вмешаться можно только в определенные виды отношений путем установления отношений подобного типа. И мы увидели, что, да, психоаналитический перенос, определенный двумя этими принципами, действительно ограничен формой межличностных отношений, которые он может каким-то определенным образом установить: дуальный сеттинг может воспроизвести только дуальные отношения, и именно по этой причине аналитический перенос почти полностью расположен в сфере любви. Но ничто не мешает нам посмотреть, что могло бы произойти, если бы вместо наивного доверия к теории этой узкой специфической практики, которую мы склонны рассматривать как некую общую теорию, мы смогли бы обратиться к нашим коллективам, движениям и партиям с точки зрения самих этих принципов как таковых. Возможно ли разработать конкретный способ оценки того, насколько наша способность к политическому вмешательству в различных конкретных социальных контекстах зависит от определенного состава наших организаций и политических инструментов? Возможно ли исследовать вопрос: вызывает ли – по аналогии со свободными ассоциациями в клинике – политическая свобода, позволяющая объединение людей новыми и зачастую неизвестными способами, те же замещающие или переносные паттерны в наших коллективах, заставляя нас воспроизводить несвойственную им динамику? И сможем ли мы когда-нибудь воспользоваться ею в своих интересах? Существует ли, в конце концов, нечто вроде анализа организаций?

Недавно вышедшая в рамках проекта “Подмножество теоретической практики” (коммунистический исследовательский коллектив; далее сокр. ПТП) работа может предоставить полезные инструменты для разметки вариантов ответа на этот вопрос. Возможно, есть некоторый контринтуитивный момент в их подходе: вместо того чтобы начать с психоаналитических проблем и поиска путей их экспортирования из клинической практики в поле активисткой борьбы, они нашли способ продумать политическую организацию в целом. Последняя, будучи ограниченной специальными условиями, может определить практику, которая будет во многом схожа с обычным психоанализом. В результате у нас в руках оказываются более точные параметры, позволяющие перейти от аналитической практики с ее “массой из двух” к более крупным объединениям с их особенностями, не полагаясь исключительно на метафорические преобразования. Очевидно, что мы вынуждены ограничиться лишь кратким обзором исследований проекта ПТП, но, надеюсь, этого достаточно для того, чтобы сказать, что они могут привести нас к неожиданному, новому подходу в вопросах политического импортирования психоанализа. Один из ключевых концептов, разработанных ПТП, – это понятие “организационный тринитаризм”. Его основная идея заключается в следующем: понять нечто с организационной точки зрения – означает учесть тот факт, что то, из чего вещи состоят, то есть а) как они сделаны, кто и что является их частью, б) с чем им приходится взаимодействовать, то есть какого рода вещи они призваны изменить и что может повлиять на них самих, и в) что является для них различимым: какие различия имеют значения, а какие черты с их точки зрения нерелевантны – все это является аспектами одного и того же вопроса.

К примеру, если коллектив А – это исследовательская группа, состоящая из белых выпускников государственных вузов, в то время как коллектив Б состоит из чернокожих художников с окраин Рио-де-Жанейро, то – вне зависимости от того, читали ли участники первой группы о политической экономии полицейского насилия и является ли вторая группа полностью аполитичной – то, с чем в итоге эти коллективы сталкиваются в их социальном поле, и то, что имеет для них значение в социальной реальности, будет различаться. Не по причине различного опыта или знаний членов этих групп, но потому, что с организационной точки зрения способ организации этих групп определяет спектр их возможных действий, а спектр действий, в свою очередь, определяет, что для них различимо и значимо. Исследовательская группа именно в качестве исследовательской группы имеет крайне ограниченные возможности, чтобы, к примеру, ввести полицию как некую значимую часть своего мира, с которой необходимо как-то взаимодействовать или учитывать ее роль для продолжения своей деятельности. В это время группа художников, которая хотела бы просто провести совместную выставку, вынуждена учитывать социальные ограничения в очень конкретном смысле, даже если они не придумали для этих ограничений никаких модных названий. На деле, два коллектива, состоящие из одних и тех же людей, но организованные различным образом, будут взаимодействовать с разными аспектами мира. Предположим, наш художественный коллектив Б имеет строгую иерархию, где один человек управляет остальными, в то время как коллектив Б-штрих, позже организованный из тех же людей, гораздо больше склонен к распределению полномочий по принятию решений. Может оказаться, что, в отличие от коллектива Б со штрихом, коллектив Б недостаточно хорошо ощущает, как определенная социальная асимметрия в вопросах гендера, расы и денег мешает установлению равенства, поскольку этот коллектив не сложен таким же равным образом. Последнее означает появление этих вопросов конкретным образом больше для группы Б со штрихом, чем для Б. К этому базовому “тринитарному” подходу к организации ПТП добавляет вторую важную идею. Следуя определенной (неортодоксальной) марксистской традиции, рассматривающей социальные образования как многослойные комплексы различных типов социального взаимодействия, каждый из которых играет доминирующую роль в разные исторические моменты и в разных местах, ПТП предлагает различать три основных режима социальной организации: один основан на логике свойствá и обмена дарами, второй основан на логике собственности и договоров, а третий – на логике стоимости и коммодификации. Таким образом, каждый социальный мир можно рассматривать как смешение этих различных логик, тогда как в капиталистических обществах форма стоимости играет доминирующую или синтезирующую роль.

Возможно, более важным, чем история психоаналитических идей, является история проблем, которые привели к их возникновению. И как только будет полностью разработана теория “многослойных социальных миров”, она сможет стать полезным инструментом для понимания того, почему в современной Европе некоторые явления стали достаточно распространенными, чтобы привлечь внимание врачей, ученых, художников и философов. В актуальной неопубликованной работе ПТП речь идет о том, что, если логику свойствá следует концептуализировать и с точки зрения ее по существу паранепротиворечивых (параконсистентных) свойств как социальной логики, и с точки зрения ее исторического воплощения в очень разных обществах, можно сделать заключение, что современные семьи – в смысле нуклеарных семейных ячеек, состоящих из гетеросексуальных родителей и их детей, – не формируют логической “элементарной структуры родства” в леви-строссовском смысле. То есть в современных капиталистических обществах логика свойствá не устроена таким образом, чтобы образовать собственный мир, она имеет мало синтезирующей силы. На самом деле, логика свойствá наиболее последовательна в капиталистических мирах там, где перед ней стоит задача “сшить воедино” динамику, заданную собственностью и стоимостью – в точке сопряжения семьи и производства независимых взрослых работников или в точке пересечения свойствá и государства, где рождается форма нации и т.д.

Поскольку капиталистические структуры не соблюдают внутреннюю логику родства, которая позволила бы людям отображать социально не только тех, кто является или не является частью их семьи, но также и тех, кто занимает до странности неопределенное положение в этой социальной ткани, задача по восполнению этой поломанной логики ложится на самих индивидов по мере их взросления. Это то, что Лакан называл “индивидуальным мифом невротика”: необходимость дополнить наше социальное существование с другими людьми невидимым партнерством с “Другим”, чтобы в итоге стать личностью. Тогда как “Другой” – это фигура, которая помогает нам определить, каким образом следует различать те неопределенные элементы логики свойствá, которые капиталистическая социальность не помогает развивать последовательным или коллективным образом.

В результате к обсуждению организаций, предпринятому выше, можно добавить конкретное содержание: вместо абстрактных заявлений о том, как способ организации объединений влияет на то, с чем они взаимодействуют и как “видят” социальный мир, теперь мы можем более конкретно постановить, что в зависимости от того, как организация объединяет логики свойствá, имущества и стоимости, она может преобразовать только определенные аспекты социальной реальности и рассматривать в качестве информации только определенные вещи. К примеру, коллектив, бросающий вызов общинным или семейным устоям, может произвести намного более рафинированное представление об этом измерении социальной реальности, при этом с точки зрения логики собственности и товара оставаясь абсолютно тривиальной организацией. Кроме того, сосредоточив внимание на одном из этих слоев, можно предположить, что только определенные типы организации сообщества имеют возможность взаимодействовать с общинными ограничениями, а также делать аспекты этих структур различимыми.

Это лишь абрис работы исследовательского коллектива в самых общих чертах, но уже два этих тезиса помогают нам, во-первых, по-новому взглянуть на историческое возникновение как психоаналитических симптомов, так и практики и, во-вторых, изменить некоторые аналитические параметры, чтобы представить себе потенциальную форму так называемого “анализа организаций”.

Если этот подход может помочь нам понять причину появления определенных навязчивых ритуалов, истерических симптомов, форм психоза и т.д. в определенный исторический момент, то общий принцип “тринитаризма” может помочь объяснить, почему эффективность психоанализа связана с определенной формой практики. Нетрудно понять, что логика переноса действует как частный случай принципа, согласно которому способ организации объединений определяет как то, с чем эти объединения взаимодействуют, так и то, что именно они воспринимают как релевантную информацию о мире. С точки зрения метода ПТП, психоаналитическую клинику можно определить как минимальную форму, необходимую для встречи двоих – случай, когда один позиционирует себя по отношению к другому неопределенным образом в соответствии с правилом свободных ассоциаций так, чтобы другой мог взаимодействовать с его симптомами и динамикой, которые как раз и касаются нашего отношения к неопределенным другим.

Более того, теперь мы можем задаться вопросом, каким образом более крупные и сложные организованные объединения, которые необязательно ограничиваются логикой свойствá и родства, но, возможно, включают институциональные и экономические детерминанты в сложных композициях, – также могут предложить себя в качестве суррогатных пространств для проработки неизвестной динамики. Безусловно, мы организуемся для достижения политических целей, и в этом смысле коллективная организация является средством для достижения этих целей. Но наравне с анализом, где мы хотим чего-то добиться и в конечном итоге все яснее осознаем природу наших либидинальных привязанностей и то, как они ограничивают и формируют возможные пути для достижения чего-либо, роль свободного объединения людей в нашей политической жизни тоже может быть противоречивой: чем больше мы собираемся вместе, чтобы добиться чего-то нового, чем чаще мы взаимодействуем с долей свободы большей, чем та, которая удерживает нас на наших привычных социальных местах, чем больше мы взаимодействуем с социальным миром, который определяет нас коллективно, тем более четкими становятся сами средства организации, они поддаются изучению и помогают нам чему-то научиться. В конце концов, именно об этом свидетельствует политический опыт: чем больше свободы для объединения между собой, тем чаще мы сталкиваемся с нормативными ограничениями, о которых раньше ничего не знали.

И точно так же, как Фрейд однажды выявил странное удовлетворение, которое можно получить посредством тех самые органов, которые отвечают за удовольствие – удовольствие рта, которое заменяет удовольствие сытости, – всем радикальным активистам хорошо известно, что удовлетворение от самого факта организации может быть более настоящим и неоспоримым, чем удовольствие от достижения наших целей. На самом деле, в то время как плоды победы ощущаются активистами индивидуально (даже если это большой праздник для всех), удовлетворение от создания альтернативных средств достижения цели, от общения между собой такими способами, о которых мы никогда не думали, или, наконец, возможность описать успешное сопротивление мира нашим попыткам это сделать, помимо того, что об этом уже было сказано, по своей сути является насквозь коллективным, потому что это удовлетворяет потребность, которой у нас не было до того, как мы начали организовываться политически.

Обычно мы пишем и говорим об этой инверсии средств и целей в политике только тогда, когда что-то идет не так, когда коллектив, союз или партия теряет цель, развращаясь властью, трусостью или тщеславием. То есть когда этот организационный избыток можно отнести к частным желаниям наших вождей, бюрократов и т.д. Но, возможно, задача “анализа организаций” – который, как уже стало очевидным, сосредоточится на “патологиях” организаций, а не организованных – состоит в том, чтобы разработать практические и коллективные инструменты для выделения двусмысленности этого избытка и возвращения его обратно в рассматриваемую группу. Если наша основная гипотеза верна, то наши организационные практики, во многом как и клинический сеттинг, являются привилегированным местом для возникновения парадоксов политической свободы. В результате же возникают не только защитные или пагубные социальные стратегии, но и очень ценный тип коллективного опыта. Сам Маркс в одном из красивейших отрывков “Экономическо-философских рукописей” свидетельствовал о драгоценном качестве этой коллективной амбивалентности:

Когда между собой объединяются коммунистические ремесленники, то целью для них является прежде всего учение, пропаганда и т. д. Но в то же время у них возникает благодаря этому новая потребность, потребность в общении, и то, что выступает как средство, становится целью. К каким блестящим результатам приводит это практическое движение, можно видеть, наблюдая собрания французских социалистических рабочих. Курение, питье, еда и т. д. не служат уже там средствами объединения людей, не служат уже связующими средствами. Для них достаточно общения, объединения в союз, беседы, имеющей своей целью опять-таки общение; человеческое братство в их устах не фраза, а истина, и с их загрубелых от труда лиц на нас сияет человеческое благородство.2